Рерих (опыт духовной биографии). П. Ф. Беликов

Предисловие

     Вашему вниманию, читатель, предлагается литературный материал из книги «Рерих (опыт духовной биографии)» под авторством биографа семьи Рерихов – П.Ф. Беликова. В этой статье сделана подборка материала, в основном, о  ранних годах жизни Н.К. и Е.И. В своей книге автор старался расположить неизвестные ранее факты из биографии семьи Рерихов. В частности, о Н.К.    Беликов П.Ф. говорит: «По существу для будущего имеет значение лишь одно: что мы можем и должны добавить об Н. К. к уже опубликованному. Подчёркиваю, — и должны, ибо были его современниками и соприкасались с Источниками, непосредственного воздействия которых уже не испытывают на себе последующие поколения. Ведь, именно, в наше время, перед нашими глазами, делясь с нами своей мудростью, опытом, планами и заботами, прошёл Н. К., и не к нам ли в первую очередь обращены слова С. Н.: «Надо создать Истинный Светлый Образ, но Человеческий, Подвижника, Человека, который жил для человечества, — образ истинного Подвижника, Учёного, Учителя, Жизнь которого прошла Горним Путем». В этом заключается наш долг перед своим временем и наша доля отдачи за Доверенное нам». Это значит, что в сегодняшней статье читатель найдёт много нового об этапах духовного роста Н.К. и Е.И., на протяжении всей их жизни, начиная с ранних лет. При внимательном прочтении читатель увидит,  как непросто давался опыт самосовершенствования этим великим людям. И поэтому каждому из нас будет интересно применить этот опыт духовного роста в своей собственной жизни. Ведь для нас Рерихи были и будут – Ведущие Всегда!

 

* * *

«Спросят — почему нельзя сразу явить сужденное?

Отвечайте — колонны дома ставятся в порядке.

И когда рабочие скажут — дай, мы сразу поставим, —

Строитель скажет — разрушить задумали!

Так содержит капля весь мир».

(«Листы Сада М.» книга 2, VI, 5.)

Хронология жизни и последовательность духовных прозрений не всегда идут в ногу. Порой Озарение приходит очень рано, иногда только на склоне лет. Очевидно, это зависит от характера Поручений, успешное выполнение которых требует соответствующей подготовки и приспособления к существующим условиям жизни. Безусловно, решающую роль играют также законы свободной воли и кармы. Зачастую только сужденные кармические встречи выявляют полный объём миссии и приносят средства для её несения.

Возможно, что с Н. К. и Е. И. было именно так. Во всяком случае, в их молодости мы не обнаруживаем следов того, что предназначенный им Путь открылся им сразу и без всяких усилий с их стороны. Каждое воплощение Большого Духа сопряжено с жертвой, и Е. И. и Н. К. не обошли её стороной:

«Какою силою утвердитесь?

Как достигнете исполнения Нашего дела?

Властью, Нами данною.

Мне ли говорить о власти?

Когда всё глупое и когда всё

                тщеславное к власти устремляется.

Но Я Говорю и Утверждаю.

Но Наша власть иная —

                          Наша власть — Жертва».

(«Листы Сада М.», кн. 1, 1922, сент. 23.)

 

О молодых годах Е. И. нам открыто сейчас мало. Известно лишь, что росла она живым и любознательным ребенком. Её окружение, в какой-то мере, облегчало ей дорогу к Знанию и Красоте, но, с другой стороны, открывало «заманчивую» перспективу обеспеченной и лёгкой жизни. По законам Кармы, свободное волеизлияние Е. И. решило выбор и воспитало изумительную трудоспособность и дисциплину духа, необходимые для свершения земного Подвига.

О Н. К. сохранились довольно обширные архивные материалы, начиная с его студенческих лет. Главнейшие из них: дневники 1894—1899 гг., переписка с Е. И. 1900—1911 гг., переписка с различными лицами. Всё это собрано в личном архиве Н. К., переданном в рукописный отдел Третьяковской Галереи после смерти его брата Бориса Константиновича (1885—1945).

Беглое знакомство со студенческими дневниками Н. К. может вызвать недоумение. В них много незрелых суждений, вызванных острой реакцией на личные огорчения. Эту черту отмечает в себе и сам Н. К.: «Насколько я люблю похвалу и насколько она меня поднимает, настолько удручает и огорчает резкое порицание, раз даже аппетит потерял. А всё самолюбие, ох какой кнут это самолюбие, так и стегает, ни минуты покоя. А всё лучше иметь его больше меры, чем меньше. При нём можно сделать много такого, чего без него не сделаешь». (ГТГ, фонд 44, Дневник от 28.09.1894 г.)

Или: «Вот, например, чем наградили меня первые шаги в жизни после гимназии — первым делом — нервным сердцебиением, часто теперь мне досаждающим, а разве можно променять несколько лестных, хороших отзывов на массу неприятных минут при сердцебиении? Впрочем, показал — иногда и могу променять, но всё же только иногда, а подобные иногда редко. Фу, чёрт, голова болит». (Там же, от 13.10.1894 г.)

Очень резкие, подчас явно несправедливые характеристики даются преподавателям Академии художеств, в частности, П. П. Чистякову, одному из лучших педагогов своего времени. Абсолютно несвойственной Н. К. должна казаться фраза: «В класс заходили Д. Маковский и Куинджи. Куинджи по виду сущая свинья в ермолке, ближе его не знаю». (Там же, от 20.10.1894 г.)

Достаётся в студенческих дневниках Репину («Еремей Лукавый Мужечёнко») и другим художникам-преподавателям. Безжалостно комментируются столкновения с однокашниками. После неудавшейся попытки организовать среди академистов кружок самообразования Н. К. записывает: «Не народ тут, а грубые свиньи и больше ничего. Видите, демократы! Нас заподозрили в каком-то триумвираторстве». (Там же, от 18.10.1894 г.)

Болезненно переживает Н. К. свои неудачи в живописи: «Этюд окончательно испортил. Ничего нужного из него не выйдет. Наложил столько краски, что не знаю, что и делать. Этот будет ещё хуже первого. Что-то профессора скажут — дали нам более лёгкую задачу, а мы лёгкую еще хуже трудной разрешили. Пожалуй, погонят меня, Скалова да Леона к Рождеству из Академии. Ох, страшно при этой мысли. Что тогда будет? Хоть в петлю. — Не могу, конечно, судить о новых профессорах, но старые хоть худо, худо, а если и придут, то ничего ровно не скажут… Теперь с удовольствием удрал бы хоть к чёрту на кулички, лишь бы не видеть своего позорного этюда. Только одно слабое утешение осталось — это то, что у многих в этюдном хуже меня. Но разве можно утешать себя тем, что много лучше моего, хотя есть и хуже.

Даже было бы утеха, если бы можно было сказать, что мало этюдов лучше моего. Но этого (сознаюсь) сказать нельзя. Ничего делать не хочется. Вот на столе 4 книги не прочитанных — надо читать, а не хочу… Чёрт дернул нас поместиться в плафоны. Этак и на рисунке не выедешь — тогда совсем труба. Ох, удалят, чую, удалят. Ошельмуют на весь свет. Хоть из Питера тогда уезжай. Какими глазами на меня знакомые посмотрят… Да ведь тут по самолюбию прежде всего ударят, — это самое больное место. Господи, не допусти этого позора!» (Там же, от 17.11.1894 г.)

Стоит ли специально останавливаться на таких «умаляющих» местах в студенческих дневниках Н. К.? Конечно, нет. Но нельзя и умышленно закрывать на них глаза. Вырванные из контекста, они могут натолкнуть на ложные выводы. Однако тщательно просеянный дневник тоже не даст истинной картины той борьбы и пылких поисков, которыми Н. К. был обуреваем в молодости. Не без основания он сам писал в 1918 году: «Теперь моё пламя уже другого цвета. Я спокойно могу определить цвет пламени бывшего (…). Вообще, бойтесь алого пламени. Оно выедает все ценные условия восхождений и ясного сознания. Это пламя — пламя судороги, припадка, но жить и созидать среди этого пламени нельзя». (Н. Рерих «Пути Благословения»).

Испытал ли Н. К. на себе опаляющие касания «алого пламени»? Думается, что если бы не испытал, то и не писал бы об этом. Даже больше — не принёс бы жертвы «вхождения в материю», при которой Величайшие Сущности как бы теряют связь со своим «Высшим Я» и обретают её вновь «руками и ногами человеческими». Цвет пламени зависит, поэтому, не только от Светильника, но и от горючего, которым его наполняют. А это горючее — ничто иное, как те несовершенные условия жизни, в которых оказываются все пришедшие с Высоким Поручением. Воплощение вряд ли имеет особое значение, если преследуется только самоусовершенствование. Перед Архатом ставятся эпохальные задачи человеческой эволюции. И можно ли приступить к их решению не преоборов в самом себе то, что угрожает миру, что предназначено к ломке и коренному переустройству? Ведь для очищения групповой кармы и строительства новых исторических этапов появляются на земле Посланники Братства и жертвует Собой Сам Ману. В «Книге о Жертве» ясно сказано, что трон и власть над народом были жертвой Соломона, что приятие мирского долга было жертвой Аллал-Минга, что ручательство за учеников было жертвой Оригена, что Сергий и Акбар приняли на себя тяготу и ответственность за оздоровление духовной жизни народа и утверждение общественно-государственных основ.

Летописи донесли до нас поучительные факты из жизни Соломона, Оригена, Сергия, Акбара. Нам известны жизнеописания Аспазии, Жанны д’Арк, Кампанеллы, Джордано Бруно, Бёме, Сен-Жермена, наконец, Леонардо да Винчи. Разве не были они в чём-то, именно, людьми своей эпохи? Разве не разделяли с ними их несовершенства, их заблуждения, их страдания, их тревоги, радости и чаяния? Не земные ли матери и отцы преподали им первые уроки любви и мужества, сострадания и сурового следования долгу? И не земной ли Подвиг увековечил их имена на скрижалях истории человечества?

Ко многому, казалось бы, несовместимому с высотой его духа, прикасается Архат, неся свою добровольную миссию. И такое «падение в бездну житейскую» происходит, отнюдь, не в силу казуистической формулы — «случается орлам и ниже кур спускаться»…, а по Закону извечной жертвы Высшего низшему.

Раскрытие накоплений Высочайших Индивидуальностей, становление тех их качеств, которые особенно важны для выполнения очередных задач эволюции, в каждом Их воплощении стимулируется присущими данной эпохе средствами, ибо духовный и интеллектуальный уровень людей той или иной эпохи, а не личная карма, вызывают необходимость вмешательства Архата в «дела человеческие». Именно, исходя из этого, a не с позиции злополучного орла: случайно спустившегося «ниже кур», мы должны рассматривать мельчайшие подробности биографии Н. К. и не вправе умышленно замалчивать их. Студенческие дневники Н. К. наглядно свидетельствуют о том, как обычные жизненные обстоятельства пробуждали в нём чувства сострадания, вызывали мысли о личной ответственности за мирские горести: «Сейчас на меня ужасно удручающее впечатление произвел рассказ отца о какой-то семье, оставшейся без средств. Господи! Ещё я позволяю себе иной раз жаловаться, когда не хватает рубля на удовольствия, а тут… Нет, как послушаешь о таком несчастьи, то более доволен бываешь своей жизнью. Сидишь себе в кабинете, который своей уютностью Антокольского даже вдохновил к эскизу, всё живо, никто не мешает работать, средства к работе все налицо. И какое право я имею иногда думать и жаловаться на свою жизнь?… Грех, грех сущий». (Дневник от 07.03.1895 г.)

Студенческий дневник пестрит и заметками об охоте: «Заполье требует извещения, хочу ли я возобновить охотничий контакт — конечно хочу», или: «Хочется на охоту, а бесова весна нейде, да и только», или: «Был на охоте. Славно провел три ночи в лесу. Не ожидал от себя такой прыти. Иван кричит: барин, постойте. А я бегу за медведем, а он уже удрал». (Там же, от 01.04.1895, 09.04.1895, 24.04.1895)

Охота и величайший гуманист своего времени, — кажется, нет более противоречивых и несовместимых понятий. Но не охота ли сближала Н. К. с природой, учила его понимать её, воспитывала внимательность, находчивость, терпение, мужество, — все то, что впоследствии оказалось столь нужным в дальних и трудных походах?

В семье Рерихов религиозное воспитание не сводилось к строгому выполнению церковной обрядности. И это вполне понятно, ведь отец Н. К. принадлежал к лютеранской церкви, в которой обряды сведены к минимуму. Н. К. без особого почтения отзывался в дневниках о сюжетах своих первых иконописных работ. Тем не менее он посещал богослужения и отмечал выдающихся представителей православия: «Будущее воскресенье непременно надо повидать о. Иоанна. Иначе я буду неспокоен, принимаясь за академическую работу. Недавно спорил об о. Иоанне со Скаловым, он говорит, что это суеверие, ан нет. Для меня о. Иоанн просто весьма уважаемый симпатичный человек, слово которого я ценю». (Там же, от 20.10.1894 г.)

Обычными каналами подходило к Н. К. всё пробуждающее его высокую духовность и самым естественным, а не «сверхъестественным» путём пришли первые сведения, первые мысли о Востоке: «Мне весьма любопытно. Было ли на русское искусство 2 влияния: византийское и западное или ещё было и непосредственно восточное. Кое-где нахожу смутные указания на это». (Дневник от 21.02.1895 г.)

Среди студенческих документов и материалов Н. К. хранятся страницы, озаглавленные им: «Выписка для моей книги «О персах и их религии» из труда Е. П. Блаватской «Из пещер и дебрей Индостана»». (ГТГ, фонд 44, ед. хранения 33)

Дневниковые записи после окончания Академии художеств подтверждают, что внешне собранный и умеющий владеть собой, молодой Н. К. остро, подчас даже болезненно переживал все события в художественном мире, хотя бы в самой малой мере касавшиеся его. Работа в Обществе Поощрения художеств, столкновения с противниками из лагеря «Мира Искусства», разногласия по некоторым проблемам со Стасовым и его соратниками, полемические выступления в прессе — все это до крайности нервировало Н. К., побуждало к резко отрицательным отзывам о людях, которые какими-то своими действиями пересекали ему дорогу, мешали осуществлению его намерений. Но, кроме всего прочего, это указывает и на чуткость Н. К., на отсутствие в нём равнодушия к людям и событиям.

Архивные материалы, ранние публикации, высказывания современников имеют много доказательств тому, что в молодости Н. К. еще не обладал той житейской мудростью, той глубиной самопознания и понимания людей, тем умением широчайшего сотрудничества с ними, которыми он отличался в зрелые годы.

Напряжённое, насыщенное противоречиями, готовое к небывалым кармическим взрывам, время готовило к битвам и обогащало опыт Н.К. со всей суровостью, присущей этому времени и его людям. Путь к Подвигу был столь же сложен и труден, как и сам Подвиг. И в этом заключалось величие Жертвы, добровольное испитие яда. Именно им, а не напитком Амриты, наполнена Чаша Служения, от времени Будды до наших дней.

Возможно, что со временем будут открыты и обнародованы подробные материалы о детстве и молодости Е. И.  В очерках Н. К. «Лада» и «Сорок лет» затрагиваются более поздние периоды. В очерке «Великий облик» есть очень краткое упоминание о детских годах: «От малых лет девочка тайком уносит к себе тяжёлое, огромное издание. Склонясь под тяжестью непомерной ноши, она украдкою от больших уносит к себе сокровище, чтобы смотреть картины и, научась самоучкою, — уже читать. Из тех же отцовских шкафов, не по времени рано уносятся философские сочинения, и среди шумного, казалось бы, развлекающего обихода самосоздаётся глубокое, словно бы давно уже, законченное миросозерцание. Правда, справедливость, постоянный поиск истины и любовь к творящему труду — преображают всю жизнь вокруг молодого, сильного духа». («Нерушимое», стр. 151)

В своей Великой Жертве Е. И. не уклонилась от закономерной последовательности и явила пример доблестной победы теми обычными средствами, которыми наделён каждый из нас. Жалуясь на свои трудности и ограниченные возможности, мы подчас не прочь употребить по отношению к Н. К. и Е. И. «самооправдательную» формулу: «Легко Владыкам». Эту трижды лживую формулу Е. И. и Н. К. опровергли тем, что свои жизненные пути они начали прокладывать в общих для всех условиях и доступными всем методами.

Одним из наиболее интересных свидетельств о молодости Е. И. и ее встрече с Н. К. являются сейчас воспоминания Наталии Владимировны Шишкиной, записанные ею в Караганде, в Доме инвалидов и, датированные 1956 годом. Они значительны во многих отношениях и потому приведем их текст полностью:

«Елена Ивановна, урождённая Шапошникова по отцу и правнучка великого полководца, героя 1812 года Михаила Илларионовича Кутузова — по матери своей. Мать Елены Ивановны — Екатерина Васильевна Голенищева-Кутузова.

Е. И. рано лишилась отца, была единственной дочерью у родителей и жила с матерью вдвоем. Они обе очень любили друг друга, и мать её, очень добродушная, милая старушка, сохранившая свою былую красоту, не могла налюбоваться на свою «Ляличку», как её тогда все и называли. Да и не только мать восторгалась ею. Все, кто не встречал Е. И., не могли равнодушно пройти, чтобы не обратить внимание на её выдающуюся наружность. Высокого роста, стройная, очень пропорционально сложенная. Полная изящества, женственности, грации и какого-то внутреннего обаяния всего её облика, она невольно притягивала к себе все взоры. У неё были роскошные светло-каштановые, с золотым отливом волосы и пышная причёска, высокая по моде того времени, прелестный небольшой ротик, жемчужные зубы и ямочки на щеках; когда она улыбалась, а улыбалась она часто, всё лицо её освещалось теплом и лаской. Но что было самое притягательное в её лице, — это её глаза, темнокарие, почти черные, миндалевидные, продолговатые; как бывают у испанок, но с другим выражением. Это были лучезарные очи с длинными ресницами, как опахала, и необычайно мягким, теплым, излучающим какое-то сияние, взглядом.

Глаза её иногда щурились, как-будто грелись на солнце, и мягкое, тёплое, ласковое выражение их озаряло и её саму, и всех окружающих, кто в данный момент смотрел на неё. У неё был очень мелодичный и нежный голос и всегда очень ласковое обращение, любила она называть уменьшительными именами близких ей людей. Нос у неё не был правильной формы, удлиненного фасона, но он гармонировал со всеми чертами ее лица.

В ней было какое-то очарование, шарм, и необычайная женственность всего её облика. Любила наряды, всегда по последней моде одетая, очень элегантная; носила серьги, ожерелья и вообще драгоценные украшения. В ней было сильно развито чувство красоты, которую она всюду проявляла как своим внешним обликом, так и своим внутренним содержанием. Жили они с матерью в тогдашнем Петербурге, и вела она очень светский образ жизни, но всегда имела вид наблюдающей жизнь, ищущей чего-то другого, более вдохновенного, более глубокого содержания; у неё были какие-то искания, и пустая, светская шумная жизнь её не вполне удовлетворяла.

Тут надо сказать несколько слов о её родне, семье её тетки, родной сестры её матери, Евдокии Васильевны, урожденной тоже Голенищевой-Кутузовой. Евд. Вас. обладала необычайно красивым колоратурным сопрано и пела с огромным успехом в опере Мариинского театра в Петербурге. В неё влюбился богатый князь Митус(ов), заплатил театру громадную неустойку, она ушла со сцены и вышла за него замуж. Но это был человек с тяжёлым характером. Они развелись, и Евд. Вас. вышла замуж за князя Путятина, который нуждался в матери своим двум сыновьям. От этого брака у них были две дочери. Искусство музыки и пения царило в их доме, пели и дочери и она сама. Дом их напоминал дом Ростовых в «Войне и мире». Вот та обстановка, в которой Е. И. проводила свою молодость. У кн. Путятина был свой особняк в Петербурге и именье в Новгородской губернии. Они вели великосветский образ жизни. У них бывали блестящие балы, и, конечно, на этих балах всегда бывала Е. И., всегда в красивом бальном туалете, — она мало танцевала, больше сидела где-нибудь в конце зала, окружённая толпой поклонников. У неё было много завистниц её успехам в обществе, много предложений выходить замуж. Один очень блестящий молодой человек, бывший лицеист, единственный сын у родителей, миллионер, ему принадлежало Общество Пароходства на Волге «Самолет». Он был без памяти влюблен в Е. И., делал ей предложения, но и он получил отказ. Все окружающие её и, её родные, не могли этого понять: как отказать такому жениху, о котором так мечтали все петербургские красавицы.

Но она говорила, что она поставила себе задачей в жизни выйти замуж за человека — знаменитого служителя искусства, будь то музыкант, певец, художник, живописец или скульптор, но непременно человек с высшим дарованием и талантом. И вот её желание исполнилось. Лето её мать и она всегда проводили в имении кн. Путятина, у её тетки, станция Бологое, Новгородской губернии, на берегу прекрасного озера, в 22 км в окружности. Сам кн. Путятин был археолог, член, а может быть, и председатель «Общества археологов» в Петербурге. Новгородская губерния богата раскопками очень древних наслоений ископаемых. К нему часто наезжали другие археологи. Однажды вся семья Путятиных отправилась в свою деревенскую баньку, построенную тут же на краю парка, на берегу озера. Е. И. первая вернулась и, проходя через переднюю, увидела в углу сидящего человека; она машинально взглянула на него и прошла мимо, приняв его за охотника или за одного из служащих кн. Путятина. Сам Путятин был в это время в отъезде, тоже по делам раскопок, уехал туда на несколько дней. Она не очень большое внимание уделила сидящему, ожидающему человеку, но этот скромно сидящий человек, с огромным удивлением перед её красотой, поглядел на неё. Она шла с распущенными после мытья волосами, которые как длинная пелерина, окутывали до низу её стан. Вернувшись из бани, вся семья села за стол в столовой ужинать, и тут только Е. И. вспомнила, что в передней «сидит какой-то человек, приехавший, должно быть, по делу к дяде». Спохватившись, пошли к нему, пригласили его к столу. Это был невзрачно одетый, в охотничьих высоких сапогах, куртке и фуражке, человек, очень скромно назвавший свою фамилию — Рерих.

Из разговора выяснилось, что он и есть знаменитый уж в то время художник Рерих, чьи картины уже были в Третьяковской галерее в Москве и на выставках картин Петербурга, и что приехал он к старому князю-археологу по делам археологических раскопок, производимых в этой местности. Старик — князь задержался в пути, и несколько дней прогостил Рерих в их усадьбе в ожидании приезда князя.

И вот за эти несколько дней решилась вся судьба Е. И. Вот тот человек, которого так долго ожидала её душа! Вот оно то вдохновенье, которого она так давно искала! Любовь взаимная решила всё! Рерих уехал счастливым женихом, а она сияла от счастья. По приезде осенью в Петербург, когда все съехались, состоялась их свадьба в церкви при Академии художеств, на Васильевском острове. Е. И. сама приезжала приглашать гостей к себе на свадьбу. Поселились молодые в здании «Поощрения искусств» на Большой Морской, где Рерих имел казённую квартиру. От этого брака было у них два сына: Светик и Юрик, как она, нежная мать, называла их».

Эти воспоминания человека, очевидно, близко знавшего сестер Голенищевых-Кутузовых, получили у нас распространение и частично использованы в некоторых трудах. Более чем полувековой промежуток между событиями и записью вызвал неизбежные в таких случаях неточности. Вместе с тем запись очень ценна как наличием мало известного фактического материала, так и указаниями на возможные новые каналы его поисков.

Из опубликованных биографий Н. К. мы знаем о его отце сравнительно мало и, в основном, лишь о тех годах, когда он уже был известным в Петербурге нотариусом с обширным кругом знакомств среди учёных, художников, литераторов. Константин Федорович принадлежал к шведскому роду, поселившемуся на территории нынешней Латвийской ССР, невдалеке от Балтийского побережья, где-то около города или в самом городе Айзпуте (б. Газенпот). В прошлом это был небольшой уездный городок в Курляндии со старинным замком, построенным в 1263 году Тевтонским орденом. Эта часть Курляндии была местом частых войн и, до того как перешла к России, находилась в подчинении и Литвы, и Швеции, и Дании, и Польши.

Представители фамилии Рерихов занимали видные военные посты в России, начиная с царствования Петра I. Братья деда Н. К. служили в привилегированном Кавалергардском полку и участвовали в Отечественной войне 1812 года. Дед Н. К. пошёл по гражданской службе, долго жил в Риге и занимал значительный по тому времени пост губернского секретаря. Как младший в семье (ему было 12 лет, когда его братья сражались под Бородином), он не владел наследственной недвижимостью. Известно, что один из его сыновей — Александр Федорович жил в Архангельске. Его дочь — Мария Александровна была замужем за известным ботаником, членом-корреспондентом АН проф. Н. И. Кузнецовым (1864—1932). С 1895 по 1918 гг. Н. И. Кузнецов числился в профессуре Деритского (Тартуского) университета, а с 1922 по 1932 гг. был заведующим отделом ботаники Главного ботанического сада Института ботаники АН СССР. Дочь Н. И. Кузнецова — Елена Николаевна Советова (её муж — внук А. В. Советова, агробиолога, хорошего знакомого Константина Федоровича) — научный сотрудник Государственного исторического музея в Москве. У Е. Н. Советовой сохранились семейные фотографии Александра Федоровича Рериха, но документальных подтверждений общения между собой двух братьев нет. Между тем они, конечно, сносились друг с другом, так как их отец, доживший до 104 лет в последние годы жил с К. Ф. Рерихом в Петербурге. Н. К. хорошо его помнил и описал и очерке «Дедушка» (Книга первая, М. 1914, стр. 262). В очерке упоминается о книгах, картинах, старинной мебели в кабинете деда и о масонских знаках, которые разрешалось детям смотреть, но никак не одевать. Более чем вероятно, что дед и его старшие братья входили в масонские ложи. Они имели тогда большое распространение и, даже Кавалергардский полк, в котором служили братья деда Н. К., был специально сформирован Павлом Первым для гвардии великого магистра ордена св. Иоанна Иерусалимского, так что в начале XIX века в этом полку особенно сильно насаждались масонские традиции. В связи с этим следует отметить, что по отцовской линии до Н. К. дошли рассказы, книги и различные предметы, пробуждавшие с детских лет его интерес к Востоку и «тайноведению».

Отец Н. К. родился 1 июля (старый стиль) 1837 года в Газенпоте, учился в Петербурге в Технологическом институте, но не окончил его и был утверждён нотариусом в Петербурге 30 ноября 1867 г.

Бракосочетание Константина Федоровича с Марией Васильевной Калашниковой состоялось 16 октября 1860 года, то есть ещё до определения К. Ф. нотариусом. Венчали их в Троицком соборе г. Острова, по месту жительства невесты. Во всех документах, в том числе и свидетельствах о рождении детей отмечалось, что Константин Федорович лютеранского вероисповедания, а его жена и дети — православного. Похоронен К. Ф. Рерих в Петербурге на Лютеранском кладбище, и его могила сравнительно хорошо сохранилась до наших дней.

Старшая сестра Н. К. — Лидия — (в замужестве Озерова) родилась в 1867 г., младшие братья — Владимир в 1882 и Борис в 1885 г., так что в год смерти Константина Федоровича младшему из его детей было всего 15 лет.

Судя по воспоминаниям и документам самого Н. К., его детство прошло в доме № 25, по Университетской набережной, где помещалась нотариальная контора и квартира К. Ф. Возможно, что в свой особняк Мария Васильевна переселилась с детьми после смерти мужа, однако он числился её собственностью ещё при жизни его и упоминается в «формулярном списке нотариуса г. С.-Петербурга, округа С.-Петербургского Окружного Суда — Константина Федоровича Рериха».

Поскольку Н. К., имевший юридическое образование и право на наследование нотариальной конторы отца, во владение этой конторы вступить не пожелал, пришлось заняться и её ликвидацией. Так что траур по отцу и хлопоты, легшие на плечи Марии Васильевны, могли оказаться веской причиной для отсрочки бракосочетания Н. К. и Е. И. Однако свою поездку за границу, связанную с необходимостью продолжить художественное образование, Н. К., откладывать уже не мог, и осенью 1900 года один поехал во Францию.

Письма Н. К. к Е. И. заслуживают того, чтобы привести из них несколько отрывков. В них отразилась и тоска в разлуке с любимым человеком, и тревога за него, и страхи за дальнейшую общую судьбу при долгих молчаниях Е. И., и живой обмен с нею мыслями, идеями, планами на будущее. Вот отрывок из одного письма без даты (на письме значится «среда-четверг»): «…Если Ты временно думаешь заслонить недостижимую жизнь другою жизнью, то помни, что не следует за неимением скамейки садиться в помойную яму. Миленькая, не погуби способностей своих, ведь чутьё развивается в нас до известного времени, а потом оно грубеет; дорогая, не пропускай этого времени — оно так недолго, оно пролетит так быстро, и если за это время в Тебе не вырастет чего-либо крепкого и здорового, то тогда останется один хмельной перегар и горечь ничем не поправимая. Дальше от больших компаний! Глубже в себя! Если хочешь сделать что-либо достойное. Быть художником, вести за собой публику, чувствовать, что каждой нотой своей можешь дать смех или слёзы — это ли не удовлетворение.

…Что же касается до прописных сентенций твоих родных и знакомых, то они меня мало трогают, ибо цыплят по осени считают; а я отнюдь не считаю, что моя осень наступила, или даже приближалась. Лишь бы я сам знал, что я делаю, а там хоть бы не только тряпкой, а даже много хуже прозывали — это до меня не касается.

…Какая у нас русских скверная манера ни во что не ставить человеческую личность и раскусывать её, словно она орех. Ведь послушаешь людские речи, так выйдет — надевай камень на шею и умирай — ан нет, не умрем, а будем сражаться!

Вчера был со мной курьёзный случай. Сочинил я эскиз «Мертвый царь» — когда скифы возят перед похоронами тело царя по городам его. Вечером же был у знакомых и втянули меня в столоверчение, в которое, как я, помнишь, говорил Тебе, вовсе не верю. Можешь представить себе мое изумление, когда стол на мой вопрос «который из моих сюжетов лучший?» выстукивает: «Скифы мертвого человека хоронят». Никто из присутствующих не мог знать этого сюжета, ибо я сочинил его в тот же день и никому ещё не рассказывал. Вот-то чудеса! А всё-таки в стол ещё не верю, надо еще как-нибудь испытать. Сегодня начал работу. Начал картину из свайных построек.

Зачем Ладушка, я не увёз Тебя с собою из Питера…?

Рискни приехать…

И больше твой Майчик никогда не будет трусом.

Какая у нас работа-то будет! Спорая да скорая».

Оставаясь верными формуле «смертию смерть поправ», Н. К. и Е. И. преодолевали пропасть разрыва между низшим материальным миром и миром духовным, к высшим сферам которого принадлежали, исключительно по законам воздействия материи через материю. Этот закон соблюдался ими на всех этапах их жизненного пути и особенно давал о себе знать в раннем периоде, когда поначалу их дух лишь смутно ощущал себя, затем, приспосабливаясь к существующим на земле условиям, стал прорываться в Высшие Сферы, устанавливая связь между мирами. Сообразно характеру Поручения, отрабатывались особенности такой связи, создавались соединяющие мосты между разными состояниями материи. Те устои этих мостов, которые опирались на земные берега, столь отличались от устоев мира духовного, что трудно представить, как они несли одно и то же перекрытие! Тем не менее это было, именно, так. Поэтому дневники, переписка, воспоминания разных лиц раскрывают нам не только бытовые или личные стороны жизни Н. К. и Е. И., но дают картину созидания тех земных устоев, без которых не на что опереться мосту, перебрасываемому из мира материального в мир тонкий, именно, это представляет и для нас, и для будущего величайшее значение. Изучая архивные материалы в таком понимании, мы уже сегодня вправе выводить конкретные заключения. По периоду от первой встречи Н. К. и Е. И. до их супружества, они, примерно, сведутся к следующему:

  1. Встреча, безусловно, была кармически предуготовленной: «Устам времен Я заповедал привести вас на путь Мой».

К моменту встречи и Н. К. и Е. И. раздельно, преодолевая несовершенства окружающей среды и используя её преимущества, подготовляли себя к Служению, об истинной сути которого сами ещё не догадывались. Тем не менее, именно, эта подготовка способствовала росту тех личных достоинств, которые, в дополнение к кармическому магниту, сделали их привлекательными друг для друга и вызвали сильнейшее взаимное влечение. Карма подвела Н. К. к встрече с Е. И. не раньше, чем он стал уже признанным художником, обрёл твердость жизненных основ и известную независимость. То же можно сказать и о Е. И.

Любовь к живописи, философии, серьёзные занятия музыкой — всё это было уже налицо и жаждало дальнейшего развития. Так что при первой же встрече Н. К. с Е. И. у них со всей ясностью определилась общность жизненных интересов и идеалов.

  1. Следует отметить, с какой осторожностью, осваивая формулу «руками человеческими», Н. К. относился ко всему «сверхъестественному». Среди русской интеллигенции конца XIX — начала XX вв. наблюдалось сильное увлечение оккультизмом и спиритизмом, с чем Н. К. столкнулся очень рано и, судя по письмам к Е. И., имел с нею на эту тему беседы. Не забудем, что Н. К. был уже знаком с произведениями Е. П. Блаватской и часто встречался с авторитетными для него лицами, принадлежность которых к различным оккультным группировкам несомненна. Тем не менее, соприкоснувшись с неопровержимым для себя фактом «сверхъестественного» при сеансе со столиком, Н. К. не поддался очевидности необъяснимого для него факта, не принял его «на веру». То же самое было и у Е. И. Это хороший пример для всех тех, кто бросается сломя голову в «потустороннее», не задаваясь трудом познать «посюстороннее». Отсутствие контактов между двумя планами Бытия много благодатнее, чем те контакты, которые искажаются самым обычным, не имеющим никакого оправдания, чисто «земным» невежеством.
  2. Как в студенческих дневниках Н. К., так и в его письмах к Е. И. довольно часто встречаются упоминания об эгоизме, даже некоторое прославление его и «самолюбия». Конечно, ни эгоистом, ни самолюбивым человеком Н. К. стать никогда не собирался. Ссылки на стимулирующую роль эгоизма в творчестве — это первые ощущения себя — самобытной и энергичной творческой личностью, начальная стадия осознания своего «эго», а вместе с тем и предчувствие Поручения, которое надлежит выполнить. Сама суть Поручения остаётся для Н. К. закрытой до тех пор, пока накопление знаний и опыта земного плана не дойдет до той степени, которая позволит приступить ему к реализации духовных накоплений центра «Чаши» уже в полном вооружении зрелого, созвучного эпохе интеллекта. Уравновешение духа и интеллекта — одна из важнейших проблем нашего века. Эту проблему для самого себя должен решить и решает Н. К.

Однако предчувствие Поручения, Встреч и Озарения даёт о себе знать с раннего детского возраста. В процессе же интеллектуального развития такое предчувствие обычно трансформируется в ощущение своей «избранности». Пожалуй, этим можно объяснить и увлечение молодого Н. К. некоторыми идеями философии Ницше. Его мировоззрение в целом весьма противоречиво и в большинстве аспектов для Н. К. неприемлемо. Тем не менее, о Ницше, как о потрясателе морали мещанского благополучия и певце сильной, восставшей против предрассудков личности, Н. К. всегда отзывался позитивно. Конечно, силу личности или, по его выражению, «идеальный эгоизм», Н. К. даже в молодости понимал не по-ницшеански.

В годы ожесточенной борьбы за своё место в жизни, за своё положение в обществе и в художественном мире Н. К. написал стихотворение «К ним» (датировано 06.11.1902). Приводим его:

Я выше вас, глупцы слепые!

Всегда в грязи ползёте вы,

На своды неба голубые

Поднять не смея головы.

И вечно жалуясь, страдая

Самими созданной тоской,

Со страхом гибель ожидая,

Вы все согнулись под сумой.

Я выше вас! Мечтам послушный,

Я видел небо, рай и ад —

И горе жизни равнодушной

И смерть меня не устрашат.

Я не копил сокровищ груду —

И этим горд! Вы не могли

Подняться с ними от земли,

А я без них парю повсюду!

                            (Рукописный отдел ГТГ)

В этом не публиковавшемся стихотворении, в корне отличном от позднейших не только по форме (рифма), но и по общему мировосприятию, наглядно предстают и характер «идеального эгоизма» Н. К. и те его целеустремления, которые через испытания «сосредоточения земного» вели его по славному пути Подвига.

  1. Наконец, нельзя не остановиться и на более «смущающих» местах в письмах Н. К. и Е. И., где он укоряет её в увлечении балами, сомневается в силе её привязанности к нему и к тем делам, которые ему дороги, и даже допускает возможность полного и окончательного разрыва между ними.

Но приходится считаться с тем, что «море житейское» изобилует подводными камнями, совершенно безопасными для Н. К. и Е. И., но подчас губительными для нашего рядового сознания. Приводимые отрывки из писем Н. К. к Е. И. свидетельствуют о том, что он сразу же признал в Е. И. ту «Ведущую», которая была уготована ему Судьбой. Признал безоговорочно ещё до того, как уяснил истинную суть этой Судьбы. Признал и… начал с того, что сам повел Е. И. к истокам Знания.

Биографы Н. К. мало касались «деликатной» денежной стороны его жизни, полагая, что она не играла значительной роли в его творчестве и деятельности. Чтобы несколько осветить истинное положение этой стороны жизни Н. К. обратимся к документам. Разумеется, обеспеченность деньгами нельзя определять исключительно размером их поступлений. Она зависит также и от уровня неизбежных расходов для конкретно взятого образа жизни. Образ жизни семьи Н. К. исключал всякое расточительство, но тем не менее, требовал значительных сумм. Помимо средств на поддержание обычной «респектабельности» людей его общественного положения, Н. К. всегда имел значительные расходы, связанные с путешествиями, пополнением библиотеки, приобретением картин старых мастеров, археологических экспонатов и предметов народного творчества для своих коллекций.

Основными источниками доходов Н. К. являлись гонорары за картины, монументальные росписи, иллюстрации, литературные произведения и в первый период жизни должностное жалование. Еще до женитьбы Н. К. определился на службу в Общество Поощрения художеств и после женитьбы продолжал работать там сначала в должности секретаря, а затем директора Художественной школы вплоть до 1917 года.

О том, хватало ли с избытком этих средств на покрытие всех расходов семьи Н. К., лучше всего свидетельствует переписка его с Е. И., в которой денежные вопросы затрагивались с полной откровенностью. Остановимся на одном примере: в 1906 году Н. К. едет в Италию. Е. И. с детьми следует за ним и останавливается в Швейцарии. Из Италии посылаются письма с подробными денежными отчётами: на что и сколько израсходовано, и сколько денег и для чего ещё остается. Тщательно взвешивая возможность приезда Е. И. в Италию, Н. К. пишет ей: «Даже если не успеешь взять круговой билет — ничего, разница небольшая. А с деньгами не сокрушайся. Место есть, заказ есть, новые мотивы есть — чего же! А сколько готовых вещей! Ожидаю очень». (Архив ГТГ, ф. 44/278)

Е. И. отвечает: «…меня же во Флоренции не жди. Не на что приехать — денег в обрез». (Там же ф. 44/1206)

Кроме Италии Н. К. необходимо было также посетить и Париж, где Дягилев организовывал русское отделение на выставке «Осеннего салона». Из Парижа вновь следуют письма с упоминаниями о денежных затруднениях. Е. И. в свою очередь пишет из Петербурга, что В. Зарубин (делопроизводитель, впоследствии секретарь Общества Поощрения художеств) просил воспользоваться жалованием Н. К. за два месяца с последующей отдачей частями и добавляет: «Хотелось бы ему помочь, но это совершенно невозможно. Вчера у нас было финансовое заседание и пришли к печальному результату — выяснилось, что заплатив все денежные расходы и сделав мне платье в 150 руб., денег у нас не хватит даже на прожитие до 15 августа. Нам самим необходимо будет выписать (в счет жалования Н. К. — П. Б.) рублей 800». (Там же, ф. 44/1215)

Аналогичных подтверждений нехватки денежных средств достаточно много во все периоды жизни Н. К. Конечно, на безбедную жизнь денег всегда хватало, но большие расходы, связанные с предпринимаемой по личной инициативе научно-исследовательской работой, культурно-просветительской деятельностью, путешествиями, участием в международных научных и культурных акциях, — далеко не всегда могли покрываться личными доходами. Для успешного развития многих начинаний с большой затратой сил средства приходилось изыскивать на стороне, что создавало дополнительную ответственность и известную зависимость.

Земной путь Е. И. и Н. К. — путь Архатов. Величайшим чудом для них была сама Жизнь, а не отклонение от её закономерных проявлений. Как истинные Архаты и Посланники Шамбалы, Е. И. и Н. К. считались со строгой последовательностью и ограниченностью средств и методов в беспредельном, а следовательно, и в Земном строительстве. Усвоить эту последовательность, распознать земную ограниченность средств необходимо каждому, в каждом новом воплощении, ибо те или иные — не являются постоянными величинами, а изменяются в процессе общечеловеческой эволюции. На нашем этапе эволюции даже такой несовершенный и условный регулятор, как деньги, не взирая на все допускаемые им искажения, все-таки показывает насколько мы усвоили общий закон равновесия, как научились в своих действиях рационально, не прибегая к явно неоправданным «авансам» и не впадая в иждивенчество пассивного выжидания «подачек».

Что же касается бытовых сторон и тех житейских невзгод, которые сопровождали Е. И. и Н. К. в данном воплощении, то объяснять их с целью «оправдания» личных «кармических долгов», «ошибок» или «противоречий» Е. И. и Н. К. вообще бессмысленно. Если даже предельно чуткое «объяснение» и избежит умалений, то оно всё-таки выкажет полное непонимание жизненного Подвига Е. И. и Н. К. Постигать смысл жизненных испытаний Е. И. и Н. К. нам необходимо только для того, чтобы правильно объяснить себе самих себя и, руководствуясь примером их жизни, научиться находить правильные решения на своем собственном жизненном пути во всех его деталях, даже самомалейших «бытовых».

Самоотверженно трудясь в наших земных отравленных долинах или слушая в горах «грозовую» Правду Учителя, Е. И. и Н. К. никогда не нарушали строжайшей последовательности в естественном процессе восприятия тонкого мира и не забывали Поручения служить человечеству примером своей жизни, а не книжными сентенциями. Именно на примере их жизни нам показано, как контакты с тонким миром возвеличивают, а не низводят значение материального плана, как недопустимо пренебрежение «малым» земным долгом, как важно в тонких контактах соблюдать равновесие, предупреждающее вторжение разрушительных вибраций из одной сферы Бытия в другую. И вряд ли мы сможем извлечь необходимые для себя уроки, если попытаемся проникнуть в духовную жизнь Е. И. и Н. К. в отрыве от познания их повседневной, подвижнической, но и, по обычному, очень «человеческой» жизни, в которой как раз и нашли подтверждение слова Учения: «Приятно сознавать, как два мира соединятся на глазах человечества. Условие чистоты духовной будет познано, как материальное понимание жизни. И снова, как в древнейшие времена жречества, но в применении народном, заблестит огонь познания. Главное, надо привести в равновесие силы природы видимой и Мощь Источников Невидимых… («Листы Сада М.», кн. 2, ч. 3, III, 9.)

На всех доступных нашему обзору этапах жизни Н. К. и Е. И. мы наблюдаем строгое соблюдение Закона Космического равновесия. Так и переход от «сосредоточения земного» к «сосредоточению тонкому» проходил у них планомерно, без крутых переломов мировосприятия и философского мировоззрения. Богатейшие накопления центра «Чаши» раскрывались соизмеримо новым земным условиям и задачам.

Источник:   Рерих (опыт духовной биографии). П. Ф. Беликов

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *