Культура мертвых.

 Сейчас случайно наткнулся на разговор с Андреем Бурковским…  Бурковский с забавной тщательностью произносит английские слова, как в 90-е это делали радиоведущие. Не «колледж», а «college», получается странная по звучанию нерусская речь с английским словом внутри. И я подумал, что тут дело, конечно, не в произношении, не в этом несчастном актёре без Родины и чести, и даже не в том, кто и где даёт интервью, дело в интонации. В той внутренней дистанции, с которой заметная часть культурной среды существует по отношению к собственной стране. Можно работать здесь, получать здесь известность, деньги, зрителя, роли, театры, премии, эфиры. Можно говорить на русском языке, играть русские судьбы, сниматься в фильмах о русской истории. Но в момент, когда стране больно, вдруг обнаружить, что всё это происходило как будто не с тобой. И выходит, что и война оказывается не твоя, и люди не твои, да и горе совсем чужое. Это, по-моему, самое страшное.

Только вы не подумайте, что я осуждаю сейчас художника, который не берёт в руки оружие. Не каждый обязан быть солдатом, потому что не каждый способен им быть. И, в конце концов, у художника есть своё оружие, у него есть слово, образ, голос, музыка, сцена, кадр. Но художник не имеет права считать чужой войну, в которой гибнут люди его страны.

Я однажды сказал группе знакомых актёров, что не надо ехать на фронт воевать. Не каждому это предназначено. Но поезжайте хотя бы посмотреть. Поговорите с людьми. Посидите рядом. Запомните, как они курят, как смеются, как молчат перед выходом. Как двадцатилетний парень вдруг становится старше собственного отца. Как взрослый мужчина говорит о матери, о детях, о доме. Как шутит, иногда совершенно нелепо и смешно, за минуту до того, как ему надо идти туда, откуда можно не вернуться.

Мне ответили: 

-Нет. Это не наша война!

Вот в этой фразе — вся беда.

И политика тут ни при чем. Эта фраза человечески мертва.

Культура не обязана быть агитацией. Более того, настоящее искусство умирает в ту минуту, когда его превращают в плакат. Но культура обязана быть там, где человеку больно, в сердцевине того места, где решается его судьба. Там, где смерть перестаёт быть красивой метафорой, строкой в сценарии или театральным световым эффектом, в пекле, из которого она и становится телефонным звонком, фотографией в телефоне, коротким сообщением: «Папа, его больше нет».

В годы Великой Отечественной войны кинематограф не ждал, пока появится безопасная историческая дистанция. Великие режиссеры тогда не сказали: а давайте вернёмся к этой теме через двадцать лет, когда всё отболит, уляжется, превратится в академическую дату и мемориальную церемонию. Культура заговорила сразу, одновременно с грохотом пушек и ревом моторов танков и самолетов. Уже летом 1941 года появились «Боевые киносборники», короткие игровые и документальные фильмы, быстрый, нервный ответ культуры на войну, которая только что ворвалась в дома миллионов людей. Их делали Герасимов, Козинцев, Трауберг, Юткевич, Александров; в них снимались известнейшие актёры страны. Это были не всегда великие картины. В них было много прямоты, плакатности, неизбежной военной агитации. Но в них было главное, в них культура не пряталась за либеральными отговорками, а напротив, она спешила, старалась, пыталась успеть за временем.

Киностудии эвакуировали. «Мосфильм» и «Ленфильм» оказались в Алма-Ате, где создали Центральную объединённую киностудию. Работали в холоде, в тесноте, при дефиците электричества, плёнки, оборудования, декораций, еды. За годы войны кинематографисты выпустили более ста картин; только «Мосфильм» около двадцати полнометражных фильмов. Это было частью общей борьбы за то, чтобы страна не утратила себя.

В 1942 году выходят «Секретарь райкома», «Парень из нашего города», «Непобедимые». В 1943-м — «Два бойца», «Жди меня». В 1944-м — «Радуга», «Зоя», «Жила-была девочка», «Человек № 217», «В шесть часов вечера после войны».

И удивительно, что в этих условиях мы смогли снять великое кино! Оно говорило о дружбе, о тоске, о женщине, которая ждёт мужчину. О ребёнке в блокадном Ленинграде. О страхе. О любви, оказавшейся сильнее разлуки. О надежде, которая не отменяет ужас, а даёт человеку возможность его выдержать. «Два бойца» снимались в 1943 году, шла война, пока блокада Ленинграда ещё не была окончательно снята. И именно тогда вся страна услышала «Тёмную ночь». Понимаете? Миллионам людей нужно было услышать, что кто-то ждёт тебя, кто-то думает о тебе ночью, ты не один — даже в темноте, даже в окопе, даже на краю смерти. А вы думаете, что сейчас этого не ждут десятки тысяч семей по всей стране?

В 1944-м Иван Пырьев снимает фильм «В шесть часов вечера после войны». До Победы ещё далеко, люди ещё гибнут, рекой текут похоронки. Но герои договариваются встретиться в Москве после войны и кино показывает будущее, которое ещё надо заслужить, выстрадать, дожить до него. И это была вера как форма сопротивления смерти.

А фронтовые операторы шли туда, куда сегодня многим страшно даже смотреть на экране. Около 250 кинооператоров работали на фронтах; десятки из них погибли. Они снимали реальность, там, в пекле. Не декорацию войны, не дым, пущенный пиротехником по команде режиссёра. Они снимали настоящие лица, бойцов, раненых, медсестёр, мирных жителей, разрушенные улицы, наступления, отступления, смерть, освобождение. Благодаря им мы знаем войну той, ужасающей, черно-белой, с лицами Победителей, лучшего Богоносного народа всей истории нашей планеты.

Из материала фронтовых операторов был собран фильм «Разгром немецких войск под Москвой». В Америке он шёл под названием «Москва наносит ответный удар» и получил премию Американской киноакадемии — первый «Оскар» советского кино. Но важнее совсем другое его измерение. Фильм снимался камерой, которая находилась рядом с людьми, о которых потом будет говорить история.

Девятьсот пятьдесят сотрудников «Мосфильма» ушли на фронт добровольцами. Сто сорок шесть не вернулись… А как выглядит статистика культуры сейчас? Девятьсот пятьдесят бежали через Верхний Ларс. Никто не вернулся?

Не надо идеализировать прошлое. Но и не надо пытаться оправдать настоящее.

Люди культуры тогда не считали войну чужой. Люди культуры сейчас ненавидят страну, ненавидят свой народ, для них война чужая, а враг – свой.

Будущие режиссёры военного кино прошли войну сами: Григорий Чухрай, Сергей Бондарчук, Юрий Озеров, Пётр Тодоровский, Владимир Басов, Леонид Гайдай. Потом каждый из них по-своему будет говорить о войне. И картины у них рождались не из презентаций, не из «разработки проекта», не из таблиц с расходами и маркетинговых расчётов. Они рождались из памяти. Не было продюсеров, не было «завышения смет» и бездарных актеров.

Сегодня, конечно, снимают фильмы и сериалы о нынешней войне. Есть документальные работы, есть игровые картины, есть честные попытки. Но до сих пор не возникло большого художественного высказывания, соразмерного тому, что переживает страна. Нет фильма, который стал бы общей памятью, потому что зритель узнал бы в нём правду о себе и о времени.

И это нельзя исправить приказом. Нельзя выделить миллиард и получить живое кино. Нельзя собрать известных артистов, построить дорогие декорации, нанять военных консультантов, добавить грязи на лицо, дыма в кадр и хорошей музыки и таким образом создать правду. Правда не производится по смете. Она начинается с простого человеческого действия: надо увидеть.

Увидеть человека, которого ты собираешься играть. Услышать его речь. Понять, какие слова он произносит в минуту страха. Запомнить, как он улыбается, когда вспоминает дом. Увидеть, как он старается не звонить матери, чтобы не тревожить её, и как всё-таки звонит. Посидеть рядом с ним молча, потому что иначе невозможно говорить от его имени.

У меня была презентация книги в «Студии 12 Никиты Михалкова». В театре читали фрагменты. И неожиданно оказалось, что читать хотят многие. Одну из сцен боя взял известный актёр — тонкий, умный, удивительный человек. Он поднял листы, и я заметил, что у него дрожат руки. Он пытался спрятать дрожь, перехватывал бумагу другой рукой, держал себя за запястье, словно хотел удержать собственное волнение. А потом я увидел его глаза в свете софитов. В них стояли слёзы. У него на войне племянник. Только не подумайте, что это было актёрской техникой или упражнением на достоверность. В ту минуту он читал не текст, он читал голосом брата, он как будто давал племяннику возможность заговорить с залом. Вот где начинается искусство! В тот момент, когда другой человек перестаёт быть для тебя абстракцией. Когда его жизнь входит в твою жизнь.

Люди боятся говорить о войне, потому что война — это смерть. Конечно. Война и есть смерть. Она страшна именно тем, что не помещается в привычный порядок. Но смерти может бояться только живой. Только живой человек боится потерять жизнь. Только живой человек плачет о брате. Только живой человек испытывает стыд, проходя мимо чужой боли. Только живая культура способна услышать, как бьётся сердце страны, неровно, тяжело, иногда почти неслышно.

А вот мёртвому всё равно. И, может быть, самая тяжёлая проблема сегодняшней культурной среды именно в этом. Слишком многие ведут себя так, словно всё происходящее не с ними. Это не их война, не их братья, не их народ, не их боль, а в итоге, все оказыается чужим и они бегут в никуда, где не «колледж», а «college»

Но культура, которая не хочет видеть лица живых, потом неизбежно начнёт рисовать их по памяти. А памяти у неё уже не останется. И это будет КУЛЬТУРА МЕРТВЫХ.

Источник: https://dzen.ru ( КАРНАУХОВ )

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *