Всякий раз, когда ставлю за него свечку в храме и шепчу: «Господи, прости ему все прегрешения вольные и невольные», думаю о том, что, безусловно, ТАМ виднее, но если и были у него грехи, то все перевешивает другое… До последнего вздоха он истово, самозабвенно, бескорыстно служил детям.
Помню, вбежал в палату и мне, приговоренной к тому, что я потеряю только что родившегося ребенка, с улыбкой до ушей приказал: «А ну-ка вытереть слезы! И верить! Мальчишку спасем! А ты должна быть сильной — он сейчас все чувствует. Поэтому не унывать!» Когда он так же стремительно унесся, я спросила медсестру, кто это был. «Это профессор Вячеслав Александрович Таболин, главный педиатр Советского Союза. — И прибавила задумчиво: «Он — гений»…
С того момента Вячеслав Александрович навсегда поселился в моей жизни, в моей душе, в моем сердце. Шумный, веселый, он скидывал в прихожей всегдашние, даже в жару, галоши (мол, для стерильности!), а спустя минуту уже ползал с ребенком под столом, чтобы в игре, как бы невзначай, прощупать больные ушки. Или демонстрировал сыну наличие маленького язычка в своем горле, да так заразительно, что ребенку не приходило в голову не показать собственный язык. Всегда казалось, что у него только и существует один-единственный пациент, так всепоглощающе принадлежал он этому ребенку. А их были тысячи…
Больных детей везли к нему со всего света. Иногда при осмотре, словно не доверяя фонендоскопу, он морщился, сбрасывал трубку и слушал ребенка ухом. В эти моменты его лицо становилось совсем другим, точно он входил в контакт с высшими силами, и шел консилиум, на котором выносился врачебный вердикт.
Когда родителям было что-то непонятно, он тут же хватал лист бумаги, обрывок газеты, салфетку — что было под рукой, и, рисуя больной орган, с воодушевлением читал целую лекцию на тему данной проблемы. Вечно мчался то на конференцию, то в больницу, то на заседание… Но когда осматривал ребенка, «выпроваживал» всю суету, и наступала полная тишина и сосредоточенный покой… В этот момент он священнодействовал.
А потом снова включался в свой бешеный ритм, читал взахлеб любимые стихи, пел песни, подбивал ребенка на коллекционирование марок, гербов, уникальных монет.
Однажды был непривычно грустный. Оказывается, написал статью о полном отсутствии в роддомах зондов для кормления недоношенных детей — приходилось для этой цели использовать телефонные провода, вычищая начинку, — а ему заявили: хотите публикацию — попрощайтесь с выдвижением в академики. Академиком он стал позже, а тогда выбрал публикацию.
Отвоевывал каждого ребенка не только у болезни. Как-то, не найдя его в кабинете в Филатовской больнице, пошла его искать и обнаружила у окна в коридоре. Он напряженно всматривался во дворик больницы, и на лице блуждала лукавая улыбка. Увидев меня, указал глазами на девушку, прогуливающуюся с коляской, и довольным тоном пояснил: — Гляжу, как мой метод работает. Как только мамаша отказывается от ребенка, прошу ее об одном одолжении — несколько часов в день гулять с ним на улице. Нянечек для этого не существует, а ребенку позарез воздух нужен. Большинство соглашаются. И, как правило, срабатывает. Привязываются к ребенку, которого поначалу и видеть не хотели. Забирают. Хотя, конечно, таким клеймо на лбу надо выжигать! Такие в жизни только грязь плодят. Надо, чтобы от них шарахались, как от прокаженных!
И тут же рассказал о Доме ребенка, куда устроилась работать нянечкой юная мама одного из отказных малышей. Отказалась, потому что жить было негде и не на что, а от сердца оторвать не сумела. Никому не говорила в Доме ребенка, что это ее малыш — просто украдкой прижимала его к груди, ласково шептала самые нежные слова, целовала, когда никто не видит… А персонал недоумевал по поводу неадекватно бурного по сравнению с другими брошенными малышами развития этого ребенка. Он был… другой. Потому что чувствовал рядом маму. Когда Вячеслав Александрович говорил об этом, у него в глазах блестели слезы. Для него каждый несчастный малыш был большой личной бедой.
Поэт Александр Блок умер оттого, что его сердце больше не умещалось в грудной клетке. Я всегда думала об этом, когда общалась с Таболиным. Его сердце тоже, наверное, давно уже разрослось, разбухло от детских страданий. Он нес непомерно тяжелый крест. И его Голгофой было детство… — Жизнь развивается по линии упрощения, — говорил он. — Единственное, чего нельзя упрощать — это ребенок. Сложней детской природы ничего не существует, поэтому с каждым ребенком надо разбираться индивидуально, скрупулезно, терпеливо и, главное, с любовью. Дети, обделенные любовью — самый большой грех человечества. Самая большая вселенская беда…
Как-то промозглым мартовским днем я приехала за ним в Институт матери и ребенка на Юго-Западе Москвы. Болели сын и дочь, и надо было с ними разобраться. Вячеслав Александрович предложил ехать по Ленинскому проспекту, хотя удобней и ближе был другой маршрут. Я согласилась. Подумала, что, возможно, ему та дорога надоела, приелась — так иногда бывает.
Едем по Ленинскому, и вдруг он просит свернуть к Донскому монастырю. Сворачиваем. Подъезжаем к монастырю. Говорит: «Вылезай!» Я смотрю на него в полном недоумении. Он поясняет: «Ты иначе никогда сюда не доедешь, уж сколько про это говорено. А так — все равно по пути».
Входим на территорию Донского монастыря и по колено в растаявшем, перемешанном с землей и глиной снегу пытаемся одолеть проходы между могилами. Наконец продираемся к стене. Таболин удовлетворенно крякает и, чуть задыхаясь от проделанного броска, сообщает: — А теперь гляди! И как только дети подрастут, обязательно привези их сюда. Они должны знать. Это наша история.
Я смотрю на вмонтированные в монастырские стены огромные фрагменты храма Христа Спасителя, а Вячеслав Александрович с воодушевлением рассказывает уже в который раз об архитекторе-реставраторе Петре Дмитриевиче Барановском. В тридцатые годы, когда уничтожение храма было уже делом решенным, Барановский, который обмерял и описывал намеченные к сносу церкви, умудрился спасти горельефы взорванного храма Христа Спасителя. Мы стоим у огромного горельефа, и Вячеслав Александрович взахлеб рассказывает о Дмитрии Донском и Сергии Радонежском, о монахах-воинах, изображенных в скульптуре. А еще я узнаю, что тот же Барановский был последним человеком, посетившим Чудов монастырь в Кремле перед его сносом и успевшим вынести оттуда мощи митрополита Алексия. А еще он спас от уничтожения храм Василия Блаженного, вступив в конфликт с Лазарем Кагановичем, за что вскоре был сослан в Мариинский лагерь…
Тут я начинаю чувствовать, как в мои мокрые насквозь сапоги сверху начинает заливаться талая грязь, так как стоим мы в ней по колено, робко дергаю Вячеслава Александровича за рукав и сообщаю, что простужусь и заболею. «Заболеешь — вылечим! — машинально отвечает перенесшийся в другие миры доктор и, окинув взглядом мою продрогшую, скукожившуюся фигуру, безжалостно добавляет: — Раз уж мы здесь — грех не поклониться его могиле».
И снова, проваливаясь в грязь, мы совершаем бросок мимо могил Вяземских, Голицыных, Трубецких, Чаадаева, Сумарокова, Ключевского… Наконец останавливаемся перед могилой Барановского и его супруги Марии Юрьевны, и Таболин комкает в руках снятую шапку…
Этот удивительный, добрый и бесстрашный доктор до конца жизни продолжал с открытым забралом бесстрашно бороться за участь и здоровье детей….
…Умер он ночью, во сне. Наутро должен был проводить заседание кафедры по неотложным проблемам детей, но — не пришел. Остановилось сердце. Огромное, истерзанное болью за беспомощных и несчастных детей, истекающее любовью к ним сердце великого педиатра и фантастического человека.
И теперь, имея уже внуков, я часто встречаю среди педиатров учеников Таболина. И тогда уверена — ребенок в надежных руках. Ученик Таболина — это как знак качества. Посвященные в рыцарство детства, оснащенные доспехами высочайшего профессионализма, милосердия, человечности и любви, они — лучшие. Они, как Учитель, служат детям…
Источник: журнал «Смена» №6 2023г.
