Вар-равван (ч.2). Вера Бегичева.

Виа Каптивитатис

Вспомним: первоначально Анна и Каиафа планировали арестовать Иисуса после Пасхи, когда разъедутся паломники, «чтобы не сделалось возмущения в народе» (Мф 26: 5). Впрочем, первосвященники понимали, что и после праздника в Иерусалиме нашлось бы достаточно желающих заступиться за Него, будь Его арест произведён открыто. Но Иисус был арестован тайно, буквально за несколько часов до торжественной церемонии предпасхального помилования одного из узников, осуждённых на смерть. Назорея схватили ночью в Гефсиманском саду, очевидцами ареста были лишь Его ученики, в страхе бежавшие и, по церковному преданию, укрывшиеся в пещерах (очевидно, заброшенных древних гробницах) к югу от города из опасения за свою жизнь.

Его провели в город под покровом ночного мрака не через ближайшие к Гефсимании восточные Иерихонские (Гефсиманские) ворота, а кружным путём по пригородной местности, безлюдной в это время суток, через южные, Солнечные ворота. К ним, в отличие от Иерихонских ворот, не вели пути торговых и паломнических караванов. Пригородная местность за ними была окружена оврагами и ущельями, и потому этими воротами пользовались только местные жители, ходившие за водой к близлежащим источникам и прудам и вывозившие мусор на городскую свалку. «Арестованного в Гефсиманском саду Иисуса вели вокруг города на другую его сторону, – рассказывает историк Б. Г. Деревенский. – Путь этот весьма интересовал средневековых христиан, желавших определить так называемую Виа Каптивитатис (лат. «путь пленения»). Полагали, что из Гефсиманского сада Иисуса повели вдоль Кедронского потока на юг к гробнице Авессалома, где был мост через Кедрон. Далее предполагается, что Иисуса ввели в город через одни из ворот, расположенных в древней стене Иерусалима, которая спускалась от Храма на юг», – Солнечные ворота. Неподалёку от этих ворот археологами раскопаны руины дворца первосвященника Каиафы. Вопреки закону и обычаю, Иисус после ареста был доставлен не в темницу, а во дворец первосвященника – очевидно, всё с той же целью: сохранить в тайне факт Его ареста.

Суд Каиафы

Во дворце, по свидетельствам евангелистов, Его всю ночь допрашивали и били, в основном по лицу, – с явным намерением, чтобы наутро на помосте Лифостротона никто из толпы не узнал Его: «Один из служителей (первосвященника), стоявший близко, ударил Иисуса по щеке» (Ин 18: 22); члены Синедриона «плевали Ему в лице и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам» (Мф 26: 67); «и некоторые начали плевать на Него… ударять Его… И слуги били Его по ланитам» (Мк 14: 65); «Люди, державшие Иисуса, ругались над Ним и били Его и… ударяли Его по лицу» (Лк 22: 63). Вспомним, каким Он предстал наутро перед булгаковским Пилатом: «в разорванном хитоне и с обезображенным лицом», «под левым глазом… большой синяк, в углу рта – ссадина с запёкшейся кровью». Следы многочисленных, намеренных ударов по лицу запечатлел и Его нерукотворный образ на Туринской плащанице. Его истязатели знали, что делали и зачем, с какой целью.

Но первосвященникам мало было арестовать Галилеянина. Надо было ещё утром, до церемонии помилования, представить на утверждение римского наместника смертный приговор Ему, вынесенный Синедрионом. Но Синедрион по закону заседал только в дневное время суток (а ждать два дня они не могли); и только в Иерусалимском храме, в особой «Палате из тёсаного камня» (лишкат хагазит) (Сангедрин 11: 2; Миддот 5: 2; Йома 25: 1), а вести Узника через весь город в Храм значило предать гласности Его арест. Синедрион состоял из 71 постоянного члена под председательством насираввана Гамалиила, один родственник которого, член Синедриона Никодим (Накдимон бен Горион), посещал Иисуса и тайно беседовал с Ним (Ин 3: 1–21), а другой родственник, Иосиф Аримафейский, тоже член Синедриона, был тайным учеником Галилеянина (Мф 27: 57; Мк 15: 42; Лк 23: 51; Ин 19: 38).

Разумеется, на заседании Синедриона и они, и другие родственники, ученики и единомышленники Гамалиила, как и сам наси, выступили бы против осуждения Иисуса из Назарета и, уж конечно, не стали бы держать в тайне Его арест, и тогда план первосвященников пошёл бы насмарку. Анна и Каиафа обошли эти препятствия ценой многочисленных нарушений закона, превративших судебный приговор в фикцию. Основываясь на свидетельствах евангелистов, историк Церкви Э. Лозе выявил в действиях ночного сходбища, собранного Каиафой в своём доме, с неопределённым числом участников, целых 27 серьёзных нарушений судебной процедуры Синедриона. «Толкователи древних текстов и историки на протяжении веков пытаются реконструировать ход событий, но дискуссия остаётся открытой, – пишет историк Церкви Ж. Бесьер о событиях ночи на Страстную пятницу 14 нисана во дворце первосвященника. – Собирался ли весь Синедрион? Маловероятно». Неизвестно даже, собирался ли Малый Синедрион, был ли кворум в 23 присутствующих у этого ночного судилища, проводимого тайком, по-воровски. «Матфей и Марк рассказывают о двух судебных заседаниях, первое из которых состоялось вечером, а второе – с утра, – пишет З. Косидовский. – Лука упоминает лишь об одном, утреннем заседании». По предположению Б. Г. Деревенского, «часть его (Синедриона) членов (первосвященники и их родня) уже были на месте, а остальные подошли через некоторое время»: сперва одни допрашивали и били Узника, потом к ним присоединились другие желающие. Назвать происходившее заседанием Синедриона можно лишь с большой натяжкой.
Члены Синедриона, симпатизировавшие Иисусу, очевидно, не подозревали о происходящем и даже о возможности чего-либо подобного – ведь тайное судилище происходило в последнюю ночь накануне Пасхи, «когда священники (как и все верующие в Единого Бога) были заняты подготовкой к великому празднику» (З. Косидовский) – все, кроме тех, что, пренебрегая своими священническими обязанностями и долгом верующих, собрались в ту ночь во дворце первосвященника для суда, над Сыном Божиим.

В силу многочисленных процессуальных нарушений приговор подобного сборища, более напоминающего тайную сходку заговорщиков, реальной юридической силы не имел. Поэтому Иоанн, из всех евангелистов наиболее искушённый в тонкостях процедуры проведения заседаний Синедриона, упоминает лишь факт ночного допроса и истязания, но не суд и приговор. Более того, из утреннего диалога первосвященников с прокуратором Иудеи определённо явствует, что никакого суда и приговора не было: «Пилат вышел к ним и сказал: в чем вы обвиняете Человека Сего?.. Возьмите Его вы, и по закону вашему судите Его» (Ин 18: 29, 31).

Иосиф Флавий, учёный книжник и фарисей, досконально знакомый с процедурными вопросами деятельности Синедриона, называет решение этого ночного сборища не приговором, а «доносом»: «По доносу первых у нас людей Пилат осудил его на распятие». Тацит в «Анналах» также возлагает вину за этот приговор не на местные иудейские власти, а на римского наместника: «Христос… был предан смертной казни прокуратором Понтием Пилатом». Очевидно, этого и добивались первосвященники: создать видимость суда и приговора, чтобы предложить его на утверждение Пилата так, дабы тот поверил в юридическую законность вынесенного ими решения, но одновременно и свалить на него вину за казнь Назорея, избежать обвинений соотечественников в дерзновенном посягновении на священную царскую кровь Давидида, на жизнь Потомка легендарных венценосных правителей древнего Израиля. Пилат, ненавистный римлянин, казнил Иисуса из Назарета, Каиафа же здесь оказывался как бы вовсе ни при чём – он вправе был пригласить в свой дворец гостей, те вправе были высказать свои частные мнения об Иисусе: что Он «повинен смерти» как богохульник (Мф 26: 66; ср. Мк 14: 64; Лк 22: 71), но имелось целых 27 юридических оснований не считать эти сугубо частные мнения судебным приговором, а присутствие высказывавших их лиц во дворце Каиафы – заседанием Синедриона и судом.

«Если отпустишь Его…»

С Пилатом вопрос о помиловании Вар-раввана был давно уже согласован. Первосвященники предполагали, что утром, спросонья, он, не ожидая подвоха, утвердит смертный приговор Галилеянину, не задумываясь о законности вынесенного Ему приговора. Ведь прокуратор так презирает население подвластной ему провинции – что ему жизнь какого-то туземца, которого другие такие же туземцы пожелали отправить на тот свет! Каиафа не сомневался, что утверждение приговора будет чистой формальностью.

Кто же знал, что встреча с этим Узником произведёт на не склонного к сантиментам, по-военному жёсткого и безжалостного к смутьянам пятого прокуратора Иудеи такое сильное впечатление! Впрочем, у Каиафы было что возразить ему и чем его припугнуть. По свидетельству Иоанна, первосвященники угрожали Пилату: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю: всякий, делающий себя царем, противник кесарю… нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин 19: 12, 15). В романе Мастера над прокуратором висит дамоклов меч «второго пергамента» – обвинения Иешуа Га-Ноцри в оскорблении величия римского кесаря.

Но оставалась ещё иерусалимская толпа, которая так горячо приветствовала Галилеянина при Его торжественном Входе в Иерусалим. Если народ потребует Его освобождения, Пилат сможет отпустить Его – или даже обоих узников вместо одного – с чистой совестью, безопасно для себя. Никто не посмеет поставить в вину наместнику то, что он, дабы предотвратить народное возмущение и мятеж, вопреки своему желанию вынужден будет отпустить «философа с его мирною проповедью», не представляющего опасности для общественного спокойствия, а величие римского кесаря оскорбившего по неразумию. Каифа в романе Мастера коварно поддерживает его в этой уверенности, утверждая, что несметные толпы народа собрались на площади перед Лифостротоном потому, что сегодня будет вынесен приговор Га-Ноцри: «Прислушайся, прокуратор!.. Ты слышишь, прокуратор?.. Неужели ты скажешь мне, что всё это… вызвал жалкий разбойник Вар-равван?» Прокуратор вскоре убедится, что это не так. Толпа встретит полным равнодушием смертный приговор Иешуа Гa-Ноцри. Пилату было невдомёк, почему это произошло. Даже если Каифа первоначально намеревался посвятить римского наместника в закулисную сторону происходящего, в детали своего плана, – увидев его намерение спасти Узника, он благоразумно решил воздержаться от этого.

Глас народа

Утром 14 нисана никто в Иерусалиме, кроме правящей верхушки Синедриона, храмовой стражи и прятавшихся где-то за городом, в пещерах, учеников Иисуса из Назарета, не знал о Его аресте. Столпившимся на широкой рыночной площади перед помостом Лифостротона имя Одного из четырёх приговорённых к казни заключённых – Иисус (Иешуа) – ничего не сказало: в то время это было довольно широко распространённое мужское имя. Ничего не сказали им о Нём и слова Пилата, что Его называли Христом (Мессией) и Царём (Мф 27: 17, 22; Ин 18: 39): лжемессий, претендовавших на царскую власть, немало появлялось в Иерусалиме в те смутные времена. Большинство пришедших на площадь не имели возможности издали разглядеть Его среди осуждённых, а из немногих стоявших рядом, близко – кто узнал бы в избитом, измученном, окровавленном, связанном «разбойнике» – Того, Кого пятью днями ранее они приветствовали криками: «Осанна!»?

Если бы Иисус заговорил, Его узнали бы по голосу, ужаснулись бы и стали просить не за одного, а за двоих.
Но Он молчал, – быть может, жалея Вар-раввана: ведь Он видел, что Пилат хочет помиловать Его, и если толпа будет просить за двоих, – кого решит помиловать Пилат? А быть может, Он жалел Пилата, которого в случае Его помилования могли объявить «противником кесарю». А быть может, Он жалел людей на площади, которые могли пострадать в случае беспорядков, – римляне с ними церемониться бы не стали.

Он мог спасти Себя, будучи Всемогущим Богом, но пошёл на смерть, а Вар-равван получил жизнь и свободу, и Пилат не был казнён как враг кесарю, и люди, толпившиеся на площади, целыми и невредимыми вернулись в свои дома. Первосвященники, представив на утверждение Пилата вынесенный Ему на поддельном заседании Синедриона поддельный смертный приговор, запустили механизм, у которого уже не было обратного хода, потому что спасти Себя Он теперь мог бы только ценою жизней других людей, а Он этого не хотел. «Хитрость – это ум посредственности», – сказал Пушкин. Хитросплетению интриг, липкой паутине козней Своих недругов Иисус противопоставил самые простые, самые бесхитростные человеческие чувства – любовь, жалость, состраданье.

Если бы Пилат понимал, что происходит, он объяснил бы собравшимся, что четвёртый Приговорённый – не один из многих лжемессий, а Тот Самый, Кто воскресил Лазаря в Вифании, Кто исцелял одержимых, кровоточивых, увечных, слепых и прокажённых, Тот Самый, Кого они пять дней назад так радостно встречали в Иерусалиме. Но он ничего не знал.
Иисуса не узнали ещё и потому, что собравшиеся на площади смотрели не на Него. Они пришли на эту площадь просить о помиловании сына раввана. С самого момента ареста юноши об этом в городе говорили, судили и рядили, – и сейчас просили, требовали отпустить его, и уговоры римского наместника воспринимали как лживые увёртки, как стремление ненавидящего их всех римлянина хитростью заставить их отречься от того, кто им дорог. И чем настойчивее он их уговаривал, тем с большим озлоблением внимали ему люди в толпе. И они кричали ему в ответ с исступлением и страстью: да будет распят тот незнакомый им человек, которого он вывел на этот помост, чтобы разжалобить их его видом и своими лживыми речами убедить их высказаться за казнь того, кого они пришли на эту площадь защищать. Да будет распят этот неизвестный, защищаемый римлянином, а стало быть, его пособник и их враг! Сколько бы ни мучил, ни изводил, ни морочил их своими речами римский прокуратор, они всё равно будут требовать от него освобождения сына раввана – только его, и никого другого!

И Пилат вынужден был уступить. Именно на это и рассчитывали Анна и Каиафа, обставляя тайной арест Галилеянина, скрывая его от народа: на то, что не разглядят, не узнают, а когда спохватятся, будет уже поздно, и винить в случившемся им будет некого, кроме самих себя: ведь им предлагался выбор, а они кричали: «Распни Его!» Это и имели в виду евангелисты, свидетельствуя, что «первосвященники и старейшины возбудили народ просить Варавву, а Иисуса погубить» (Мф 27: 20; ср. Мк 15: 11). Действия толпы были умело срежиссированы, первосвященники ловко сыграли на антиримских настроениях евреев Палестины и диаспоры, чтобы избавиться от неудобного и опасного для них Проповедника. По слову Спасителя, люди на площади не в переносном, а в самом прямом смысле «не знали, что делали» (Лк 23: 34). И апостол Пётр уже после того, как казнь совершилась, сказал народу: «Я знаю, братия, что вы… сделали это по неведению» (Деян 3: 12, 17). Не было «внезапной ненависти» народа к Иисусу. Не народ был повинен в случившемся, не народ предпочёл Сыну Иосифа – сына Гамалиила, хотя внешне всё и выглядело именно так.

Прозрение

Вспомним, кто из присутствовавших при распятии и предсмертных муках Спасителя глумился над Ним и злословил Его, по свидетельству евангелистов: «первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями» (Мф 27: 41); «первосвященники с книжниками» (Мк 15: 31); «начальники» (Лк 23: 35). «К сторонникам храмового истеблишмента, а вовсе не к народу, – пишет израильский историк П. Полонский, – следует отнести толпу, собравшуюся на распятие Иисуса» и злословившую Его, «ведь в ситуации тотальной ненависти народа к римлянам кто бы ещё пришёл поглазеть на римскую казнь» и поиздеваться над Казнимым; «поэтому высказывания этой толпы не могут быть отнесены к еврейскому народу в целом». Злословили Его и «проходящие» (Мф 27: 39, 40; Мк 15: 29, 30; ср. Лк 23: 35) – те из паломников, которые спешили в город на праздник Пасхи по Яффской и Хевронской дорогам, не знали толком, Кто и за что здесь распят, и со слов хулителей считали Его вероотступником и святотатцем.

Основная же масса очевидцев казни, по свидетельству евангелиста, не участвовала в этом хулении, а молча наблюдала за происходящим, и этот контраст между радостью «начальников» и безмолвием народа запоминался, бросался в глаза: «И стоял народ и смотрел. Насмехались же над Ним вместе с ними (палачами, делившими ризы Иисуса)… начальники». И «знавшие Его, и женщины, следовавшие за Ним из Галилеи, стояли вдали и смотрели на это» (Лк 23: 35, 49). Это молчание народа было следствием не равнодушия, а потрясения, шока. После казни простые очевидцы её – не «начальники» и их присные, возвращаясь в город, дали волю своим чувствам: «И весь народ, сшедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь» (Лк 23: 48). К тому времени все в городе, очевидно, уже знали, Кого обманутые «начальниками» люди, утром собравшиеся на площади перед дворцом наместника, чтобы выслушать его приговор, осудили на смерть, не ведая, что творят.

Власть и народ

Добавляя в последний момент к трём осуждённым в этот день на распятие – Четвёртого, Анна и Каиафа преследовали и ещё одну тайную цель. Они надеялись, что часть вины за гибель Иисуса из Назарета падёт на того, оправдание чьего сына было оплачено Его осуждением: на ненавидимого первосвященниками Гамалиила, пользовавшегося, в отличие от них, уважением и искренней любовью единоверцев. Первосвященники рассчитывали, что вина за смерть Галилеянина ляжет чёрной тенью на репутацию Гамалиила и тяжким камнем на совесть этого добросердечного, отзывчивого человека.
Лишь на миг показывает нам Булгаков Вар-раввана, помилованного на помосте Лифостротона: «как легионеры снимают с него верёвки, невольно причиняя ему боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, всё же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой» – улыбкой «человека, который уже был в руках смерти» и «чудом» «вырвался из этих рук». Его руки «вывихнуты на допросе» – но рядом с ним на помосте, приговорённые к распятию, стоят только те из его соратников, что были схвачены непосредственно во время мятежа: несмотря на молодость, он стойко вынес пытки и никого не выдал.

Расчёты первосвященников не оправдались: хотя они переложили вину за смерть Иисуса на прокуратора Пилата и народ Иерусалима, это не прибавило им популярности у сограждан. Когда в 36 году Каиафа был смещён с должности преемником Пилата, прокуратором Марцеллом, ни у кого это не вызвало сожалений и протеста. По свидетельству Иосифа Флавия, в 50-е годы зелотами «был заколот… первосвященник Ионатан», сын Анны, шурин Каиафы, а в годы Великой Иудейской войны (66–73 годы) – другой его сын, первосвященник Анания.

А Гамалиил до самой своей смерти в преклонных летах пользовался неизменным уважением сограждан. 32 года, с 20 по 52-й, год своей смерти, возглавлял он раввинский совет и председательствовал в Синедрионе. Старший сын Гамалиила, равван Симон, после его кончины возглавил «Дом Гиллеля» и был избран Синедрионом на должность председателя-наси. В годы Иудейской войны он возглавлял умеренное крыло повстанцев. Он резко обличал экстремистов как «губителей свободы» и «кровопийц» «в собраниях и в речах, обращённых к отдельным личностям», выступал против бесчинств фанатиков в Храме, за что и был ими убит, оставив по себе добрую память и заслужив уважительные отзывы Иосифа Флавия.

Потомки Симона бар Гамалиила ещё 350 лет возглавляли Синедрион, который после разрушения Иерусалима (70 год) был уже не властным органом, а «школою или училищем Закона» (Н. Бажанов) и заседал не в Иерусалиме, а в селении Явния. Глава Синедриона, наси, «после разрушения Храма долгое время был высшим авторитетом в вопросах веры и духовным лидером еврейского народа, – пишет историк Н. Б. Антонов. – Этот пост занимали потомки Гиллеля, образовав своеобразную династию». Один из них, Иехуда бен Наси, известен как составитель Мишны – главной части Талмуда. «Последний глава Синедриона, Гамалиил V, при императоре Феодосии II был лишён всех прав, и с его смертью в 425 году исчез последний след древнего Синедриона и достоинства президента его» (Н. Бажанов).

Путь ко Христу

Не чувством ли вины за спровоцированный храмовыми властями выбор прокуратора и народа в пользу его сына были отчасти продиктованы решительные, смелые действия Гамалиила в защиту учеников распятого Галилеянина? «Новый Завет свидетельствует о том, что фракция фарисеев в Синедрионе и её глава равван Гамалиил выступали против преследований Павла и апостолов (Деян 5: 34; 23: 9)», – указывает П. Полонский. Когда «первосвященник» (Каиафа) «и с ним все, принадлежавшие к ереси саддукейской… умышляли умертвить» апостолов, «встав же в синедрионе, некто фарисей, именем Гамалиил, законоучитель, уважаемый всем народом… сказал: мужи Израильские!.. Ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками. Они послушались его; и, призвав Апостолов… отпустили их» (Деян 5: 17, 33–35, 38–40).

Вскоре после Распятия и Воскресения Спасителя христианская община «была признана Синедрионом как направление в иудаизме благодаря ходатайству уважаемого законоучителя фарисея Гамалиила», – комментирует историк К. Армстронг; это на некоторое время послужило христианам защитой от преследований. «Из Деяний Апостольских известно, – пишет А. Мень, – что он проявил большую терпимость к новому учению, а многие фарисеи, воспитанные им, влились впоследствии в новозаветную Церковь»; наиболее известны из них апостолы Павел и Варнава. Павел с уважением и благодарностью вспоминал, что провёл отроческие года «воспитанный в сем городе (Иерусалиме) при ногах Гамалиила, тщательно на- ставленный в отеческом законе» (Деян 22: 3). «После побиения (камнями) святого архидиакона Стефана (36 год), – говорится в его Житии, – … на вторую ночь… славный законоучитель Иерусалимский Гамалиил, начавший склоняться к вере Христовой и сделавшийся тайным другом святых апостолов… отнёс его в свою весь (загородное имение), от имени владельца называвшуюся Кафар-Гамала, то есть «весь Гамалиила», и «совершил честное погребение тела святого Стефана, положив его в пещере при новом своём гробе… пред весью на полуденной (южной) стороне». Когда на его родственников Иосифа Аримафейского и Никодима, coвершивших после Распятия Христова Его Положение во Гроб, обрушились гонения властей, в этом же имении Гамалиил «скрывал изгнанного за проповедь Христову Никодима, которого и похоронил, после кончины его, близ гроба святого первомученика Стефана».

Согласно церковной традиции, Гамалиил и сам на склоне лет уверовал во Христа. «По преданию, он был крещён апостолами Петром и Иоанном», – пишет архимандрит Н. Бажанов. «Пожив богоугодно некоторое время в благочестии христианском, святой Гамалиил удостоился блаженной кончины», – гласит его Житие. Умирая, он завещал положить его рядом со Стефаном и Никодимом.

Весенний месяц авив

В романе классика шведской литературы Пера Лагерквиста «Варавва» (1935), экранизированном Голливудом, как и в некоторых средневековых легендах, евангельский помилованный разбойник становится христианином. Как в действительности сложилась его судьба?

Старший сын Гамалиила, равван Симон, почтенный и мудрый глава «Дома Гиллеля», явно не подходит на роль юного мятежника Вар-раввана – в отличие от Гамалиилова младшего, «любимого сына», «который был чист от греха телом и душою от чрева матери и скончался в непорочном девстве», по свидетельству его Жития. Недаром «ягнёнком», агнцем в романе Мастера называет его сам враг рода человеческого, которому ведомы все людские грехи и пороки: значит, Вар-равван – воистину непорочная и чистая душа.

В некоторых древних списках и переводах Евангелия от Матфея (например, в армянском переводе IV века и в тех греческих рукописях, на которые в начале III века ссылался Ориген) евангельский разбойник назван не просто «Вараввой», а «Иисусом Вараввой». Вполне возможно, что его действительно так звали: имя Иисус (Иешуа) было широко распространено в Иудее I века, во времена ожиданий нового Иисуса Навина, который отвоюет Палестину у римлян.
Но в церковной традиции младший, любимый сын Гамалиила носит другое имя. Очевидно, как святой Пётр, в 64 году приговорённый римлянами к крестной казни, не счёл себя достойным быть распятым вверх головою, подобно Христу, и попросил палачей распять его вниз головою, «желая под ноги Его преклонить голову», по слову Жития, так Иисус Вар-равван, уверовав, не счёл себя достойным носить одно имя с Учителем и из смирения принял другое имя – Авив.
Мы не встретим этого имени среди упоминаемых в Ветхом и Новом Завете еврейских мужских имён. «В Библии священный год со времени Исхода из Египта начинается с весны, с месяца авив (евр. «колосья; время колосьев»), что значит «месяц зрелого колоса» (Исх 13: 4; 12: 2). Это был месяц весеннего равноденствия и время созревания ячменя (Лев 23: 10–14), – пишет историк Ш. Гибсон. – Авив – это финикийское название. После плена вавилонского у евреев появились ассиро-вавилонские названия месяцев», и авив «стал называться нисаном».

Уверовавший Вар-равван взял себе в качестве имени название того месяца, когда он и Иисус из Назарета стояли рядом перед толпой на помосте Лифостротона, оба приговорённые быть распятыми сегодня же, в этот же день, и он с этого помоста, с этой площади пошёл в дом своего отца, а Иисус пошёл на крест. Тогда он один раз в жизни, недолго, видел Христа и запомнил Его на всю жизнь, до смертного часа, и уверовал в Него. Церковное предание говорит, что вместе с Гамалиилом был крещён апостолами Петром и Иоанном «благочестивый сын его Авив, который также веровал во Христа», по слову его Жития.

Юноша Авив недолго прожил после своего освобождения: очевидно, сказались пытки в «страшной Антониевой башне», ставшие причиной его смерти совсем юным, «на двадцатом году жизни», как записано в его Житии. «В той же пещере, при Стефановом и Никодимовом гробе… в третьем гробе, выкопанном в пещерной стене… положил» его Гамалиил и рядом, умирая, завещал похоронить себя. «Корзина серебряная, полная благовонного шафрана, – гроб Авива», – говорили первые христиане о месте упокоения этого юноши с наивной, восторженной, светлой душой, преодолевшего искус заблуждений и узревшего истинного Бога. «По Божию откровению, честные мощи святого первомученика Стефана и погребённых с ним богоугодных мужей Никодима, Гамалиила и Авива… были обретены пресвитером помянутой веси (Кафар-Гамалы) Лукианом» в 416 году. Мощи Стефана перенесли в Иерусалим, а позднее в Константинополь, над мощами Никодима, Гамалиила и Авива воздвигли церковь, не сохранившуюся до наших дней; «память святых Гамалиила и Авива празднуется Церковью 2 (15) августа, в день перенесения мощей их», – так заканчивается их Житие. После его праведной кончины и обретения нетленными его святых мощей имя Авив стало распространённым в среде ранних христиан. Семь святых, живших в III–VI веках, носили имя юноши Авива, сына Гамалиила, до святого крещения звавшегося Иисусом Вар- равваном и упоминаемого в Евангелиях как «разбойник» (мятежник) Варавва, – свидетеля Страстей Христовых, уверовавшего во Христа.

Источник: журнал “Наука и религия” №7  2016г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *