Караван вечности. Ю. М. Ключников.

Нашему читателю имя Юрия Михайловича КЛЮЧНИКОВА хорошо знакомо. Неизменно вызывали интерес и благодарность публикации его произведений – очерков цикла «Лики русской культуры», рассказов о путешествиях в Индию, Непал (где он, по его словам, «искал Россию») и, конечно, стихотворений. И вот мы с удовольствием представляем его труд, который литературоведы назвали поэтическим подвигом, – вольные переводы суфийской поэзии, уникального явления в мировой культуре. Эта традиция существует по крайней мере десять веков – от легендарной Рабийи (VIII век) до почти нашего современника аятоллы Хомейни. И что примечательно – её эстетика и суть почти не изменились, – она во все времена была пронизана высокой одухотворённостью и глубочайшим гуманистическим настроем.

Поэзия эта зародилась как воплощение идей философско-мистического учения, происхождение которого окутано тайной: кто-то относит его появление к далёким, доисламским временам, но большинство исследователей говорят об исламских корнях суфизма. Считается, что его родина – Ирак, а первые общины появились в Куфе, Багдаде, Басре.

Как бы то ни было, основная тема суфизма – взаимоотношения человека с Богом.
Существуют Творец Мироздания и Его Обитель. Человек подобен Творцу. Тот, кто хочет познать это подобие и слиться с Творцом, должен пройти духовный путь самопознания и совершенствования, по которому его ведёт Божественная Любовь.
Бог одновременно и Любящий, и Любимый, и Возлюбленный.

Здесь невозможно раскрыть всё содержание суфизма, да мы и не ставим такой задачи. Скажем только, что Юрий Ключников глубоко вник в его духовные основы (он изучал философию и культуру Востока не один десяток лет) и попытался мысленно и эмоционально пройти теми путями, которыми шли суфийские поэты. Вела его, несомненно, также и русская поэтическая традиция. Наших замечательных художников слова привлекала тайна суфийской мысли, мудрость священного Корана… Поэт, переводчик и исследователь восточной поэзии Михаил Синельников в своей антологии «Незримое благословение. Исламский Восток в русской поэзии» привёл стихи 120 (!) русских поэтов, которые так или иначе отразили в своём творчестве дух ислама и суфизма.

Но особенно ярко это проявилось у Пушкина. Ю. М. Ключников считает жизнь и творчество Пушкина «поразительно близким духу суфийской традиции, хотя наш поэт никогда не занимался её специальным изучением… Свидетельство интуитивной близости творчества Пушкина суфийскому мироощущению – вся его любовная лирика, включающая в себя мотивы разочарования, страдания, ссоры, расставания, недостижимости идеала – неотъемлемые составляющие единой для суфиев Любви».

Для Ключникова образец вольного перевода – пушкинский цикл «Подражания Корану». А Синельников пишет: «Девять стихотворений, составившие цикл, принадлежат к шедеврам его поэзии. Всякое слово значительно, как небесное откровение и пророческий глагол. К примеру, строки, навеянные сурой «Слепой». «Разве тут не мусульманин, разве это не самый дух Корана и меч его, простодушная величавость веры и грозная кровавая сила её?» – вопрошал своих слушателей на пушкинском торжестве Фёдор Достоевский».

Сын переводчика Сергей Ключников продолжает размышления Михаила Синельникова и своего отца: «Может быть, наш характер, открытый, эмоциональный, часто бесшабашный, ищет в поэзии суфиев мудрость, меру и гармонию, которых нам так не хватает в жизни? Юрий Ключников даёт в своих вольных переводах положительные ответы на эти вопросы.
Он убеждён: все или почти все лучшие русские поэты по своей натуре были дервишами… В каждом из них можно увидеть такие дервишские качества, как абсолютная преданность делу служения людям, дар прозрения, способность к интуитивному проникновению в тайны бытия, странничество, пренебрежение земным комфортом, непрактичность, сложные отношения с властями… В этом смысле дервишами были и Лермонтов, и Блок, и Есенин, и Клюев, и Мандельштам, и Волошин, и Николай Глазков. Но, может, более всех – Пушкин. Что есть его стихотворение «Из Пиндемонти», как не абсолютный и великолепный гимн дервишской свободе?!».

По глубокому убеждению Юрия Ключникова Пушкин входил в неформальный мистический орден, который переводчик назвал Братством Высокой Поэзии. Это – творческое открытие Юрия Михайловича, некое озарение, которое пришло к нему в процессе работы и потрясло его. Он увидел в суфийской поэзии с её служением идее высшей любви и красоты, разновидность самостоятельного духовного пути к Богу. И те, кто получал посвящения в тайных орденах (таких было большинство), и те, кто не проходил формальной инициации, состояли, по мнению поэта, в этом Братстве.

Он выделил суфийскую поэзию в отдельный тарикат (путь, орден), прежде всего благодаря удивительному созвучию творчества очень разных, на первый взгляд, авторов. География их деятельности была обширной (Аравийский полуостров, Иран, Афганистан, Средняя Азия, Турция, Индия…), и жили они в разные исторические периоды. Но какую бы яркую печать ни наложили на творчество каждого из них эпоха и культура региона, все они оставались прежде всего суфиями, творческий почерк которых невозможно не опознать. Это мастера, умеющие обуздывать свою страстную природу, контролировать мысли и желания, наблюдать за потоком сознания, постоянно направлять ум и сердце к Богу.

Кто руководит подобным тарикатом, в чём-то выходящим за конфессиональные рамки? Наверное, сам Творец, заинтересованный в том, чтобы к Нему пришли те, чьи сердца больше всего отзываются на зов красоты… В этом случае важна не столько ортодоксальная религиозность поэта, сколько степень искренности и самоотдачи на пути его служения. Если искренность одерживает победу, то Творец ведёт слагателей стихов к познанию Истины, каждого своим трудным путём, испытывая на верность поэзии самыми разными способами. Молитвы, возносимые поэтами, – это их стихи, а их ритуал – листок бумаги и минуты, проведённые за письменным столом у вечерней свечи. Если поэт упорно зажигает её каждый вечер и создаёт свои поэтические гимны миру и Богу, значит, он восходит к небу, соединяющему всех подлинных поэтов мира в Братство.

Теперь постараемся ответить на такой важный вопрос: нужна ли современному читателю суфийская поэзия, насколько актуальны её переводы? Юрий Ключников говорит, что взялся за них ещё и с той целью, чтобы напомнить всем, в том числе последователям ислама, что суфии – высочайшие представители этой религии, которая сегодня многим видится агрессивной и воинственной, – были людьми, призывавшими к миру, любви и творению добра.

Возможно, напоминая в наши дни молодым людям на Кавказе и в других мусульманских регионах о духовных ценностях их культуры, таких, как суфийская поэзия, мы облагородим их сердца, убережём от экстремистских соблазнов? Возможно, этим погасим и огонь недовольства исламом со стороны российского населения, сталкивающегося с проявлениями терроризма и склонного отождествлять эксцессы жестокости с исламской религией как таковой? Все должны помнить о великом вкладе исламского мира, суфизма и суфийской поэзии в культуру человечества.

Но достаточны ли наши усилия в этом направлении, эффективно ли ведём мы политику просвещения мусульманского населения, которое в условиях информационных атак может забывать о своих корнях? Наверное, нет. Кстати, в СССР отлично понимали значение суфийской поэзии для мусульманских регионов и для отечественной культуры в целом и потому издавали её, правда, не делая акцента на религиозном смысле стихов (можно назвать немало имён прекрасных переводчиков, работавших в советское время, – им воздаёт должное и Юрий Ключников). Никакого экстремизма ни на Северном Кавказе, ни в Поволжье тогда не было. …

Собрание своих переводов автор назвал «Караван вечности», соединив в нём два образа: караван олицетворяет движение к счастью Божественному (это движение не может быть быстрым); вечность символизирует покой, который заменяет счастье, недостижимое в привычном житейском понимании… Как сказал поэт, на свете счастья нет, но есть покой и воля.

Своим переводам Юрий Михайлович предпослал эпиграф из Идрис Шаха: «Суфизм – это школа внутреннего прозрения, а не обсуждений (и не переводов. – Ю. К.). Суфизм – преображение, а не заучивание информации, полученной из вторых рук. То, что имеет отношение к просветлению, не может быть выражено словами. И потому суфии утверждают: «То, что может быть высказано о суфизме, им не является». Или, как сказал Джелаладдин Руми: «Что бы я ни произнёс, описывая и объясняя слово «Любовь», когда дело доходит до самой Любви, я стыжусь своих объяснений».

Вчитаемся в строки суфиев, заново засиявшие в пространстве русской поэзии благодаря Юрию Ключникову. Здесь мы можем познакомить вас лишь с некоторыми образцами его переводов, но обещаем, что вы ещё не раз встретитесь с великими суфиями разных эпох в поэтической гостиной «Науки и Религии».

РАБИЙЯ АЛЬ-АДАВИЯ (717–801)

Отцом персидской суфийской поэзии принято считать Рудаки, но у него была и мать, которая родилась на полтора века раньше, великая святая исламского мира Рабийя аль-Адавия аль-Басри. О ней сохранились легендарные сведения; единственное свидетельство поэтического творчества Рабийи принадлежит суфийскому поэту XII века Фаридаддину Аттару, который цитирует несколько её стихотворений. Она прославлена в мусульманском мире как одна из посвящённых в сокровенные глубины суфийского Боговедения.

Молитвы Рабийи
* * *
О Боже, если завтра в День Суда
Ты в ад меня отправишь навсегда,
Открою я Тебе такую тайну:
Не примет меня дьявол никогда,

Ведь ад предполагает разделенье,
Разлуку и мучительное тленье,
А нас с Тобой ничто не разлучит–
Ни ад, ни Рай, ни светопреставленье.
* * *
Когда люблю Тебя из страха в ад попасть,
Испепели меня – готова я пропасть.
Когда о Рае лишь все помыслы мои,
Оттуда изгони Ты душу Рабийи.

Из Рая изгнанная, поклонюсь я чуду,
Что чувствую Тебя всегда и всюду.
В аду же мучаясь, печально закричу:
«Я так Тебя любила, за что теперь плачу?!»

 

АБУ АБДУЛЛАХ ДЖАФАР РУДАКИ (858–941)

Надёжные биографические сведения о Рудаки скудны. Из его огромного поэтического наследия до нас дошли только одна поэма, одна касыда и несколько десятков рубайи. Но и это даёт представление о масштабах поэта. Он сформировал метрику и основные жанры персидской поэзии (бейты, рубайи, касыды, кыты), сообщил ей дыхание, которое затем поддерживалось на протяжении веков, – свободу, тонкий вкус, благородство, независимость от властей.

* * *
О гурия! Душа моя сокрушена.
Открой свой лик, прекрасная жена.
Я чую под чадрой святую красоту,
Осуществи мою старинную мечту
Пускай уста твои коснутся губ моих
Навеки сохраню благословенный миг.
* * *
Ушёл поэт. Покинул караван.
Верблюдов в караване было много.
Рассеялся предутренний туман.
Верблюды разбрелись, пуста дорога…
* * *
Когда шагает караван в степи,
Запомни неизменную науку:
Упавшему на грудь не наступи,
Подай изнемогающему руку.
* * *
Любовь порой бывает, как вода в пустыне, солона:
Чем больше пьёшь, тем больше жажды шлёт она.
* * *
Постарайся даже тени
Бедной жизни не пугаться,
Замени желанье денег
Жаждой вечного богатства.

 

ХОДЖА АХМАД ЯСАВИ (1103–1166)

Этот выдающийся суфийский поэт тюркского происхождения родился на территории современного Казахстана в поселении Ясы (ныне город Туркестан). В конце жизни он ушёл в затвор, в подземную келью. Могила Ясави сразу же стала местом поклонения, поскольку при жизни он заслужил славу необыкновенного святого человека, творившего чудеса и равного по способностям самому пророку Мухаммеду. Согласно легенде, Ахмад Ясави всю жизнь находился в мистической связи с пророком и с первыми халифами-шейхами, которые правили после него (об этом стихотворение «Исповедь»). Простым людям Степи были близки его идеалы дервишского служения Богу, презрения к стяжательству, доброты и милосердия. Если сопоставить суфийскую практику и тип её святости с православным старчеством, то Ясави по образу жизни и взглядам очень близок к высокочтимому русскому святому-нестяжателю Нилу Сорскому. Книга поэта, которая называется «Хикметы», что означает «мудрые мысли», и сегодня популярна в мире ислама.

Из книги «Хикметы» («Собрание мудростей»)

Исповедь Ушедшие мне предки силу дали.
В два года ангелы заметили меня.
В три года шейхи первые признали,
Приветствовали, мальчика храня.

В четыре года сам пророк Мухаммед
Прислал мне финик, ввёл в духовный сан.
В семь лет обременённого грехами
Принял в ученики шейх Арыстан.

Аллаха прославляя, принимаю
Его заветы, тяготы, труды.
Тружусь для мира,
Небесам внимаю
В часы покоя и в часы беды.

Когда Господь невзгодами гнетёт,
Я их встречаю как благой подарок.
Небесные жестокие удары
Лишь ускоряют к ангелам полёт.

Я слаб и злоязычен, и лукав,
Нетерпелив бываю к иноверцу.
Виню кого-то, если сам не прав,
И часто не прислушиваюсь к сердцу.

Напитка под названием «Любовь»
До дна не выпил сужденный мне кубок.
Мне жажда покаянья сушит губы,
И в день Суда пролью, конечно, кровь.

Прости мне, Боже, горестные игры.
Стал дервишем я на исходе дня.
Твержу свои ежеминутно зикры;
Лишь Ты спасёшь, греховного, меня.

От искусов ушёл я в подземелье.
Отныне здесь мой свет и отчий дом.
Молюсь, забыв утехи и веселье,
Хочу прощенье заслужить трудом.

Знайте, люди!

Щедрость прежняя покинула народ.
От султанов сам он милостей не ждёт.
Отвергается Божественный завет,
Наступает время смут и время бед.
Знайте, люди!

Старцы нынче служат деньгам и греху.
Кто преступник был – сегодня наверху.
Правдолюбец дервиш – сделался врагом.
Правит злое беззаконие кругом.
Знайте, люди!

Так недолго до скончания времён.
Нет, не лжёт Ахмад, вещает правду он.
Принесут ли откровения мои
Торжество закона, правды и любви?
Знайте, люди!

* * *
Под словами молитв, под чалмой своей белой
Прятал муфтий неправедный чёрное дело.
И хотя под надгробьем роскошным лежит,
Не упрячет от ада ни душу, ни тело.

* * *
От падших и несчастных не беги,
Увидишь прокажённых – помоги.
Но подлые, надменные и злые
Твои непреходящие враги.

* * *
В делах земных я улыбаюсь редко
И землю ощущаю, словно клетку.
Но каждому скитальцу и страдальцу
Сажусь на душу птицей, как на ветку.

* * *
Ты покаянье шлёшь Творцу и стоны,
Ты соблюдаешь все Его законы.
Но если вера дела лишена,
Напрасными окажутся поклоны.

* * *
«Обездоленных, сирых, больных ублажи,
С их судьбою свою непременно свяжи»,
Я такие слова от Аллаха услышал.
Он велел: «Ясави, ты их людям скажи».

 

АБУ МУХАММЕД НИЗАМИ ГЯНДЖЕВИ (1141–1209)

Классик иранской и азербайджанской литературы, поэт-реформатор, автор пяти маснави (крупных эпических поэм), основанных на фольклорных материалах, а также на письменных исторических хрониках. Новаторство Низами в том, что он широко ввёл в поэзию на фарси элементы разговорного языка. С псевдонимом «Низами» связано несколько символичных для мусульманского мира смыслов.

Во-первых, это прозвище происходит от арабского «низам» – «стабильность, порядок». Согласно хроникам, Низами большую часть жизни безвыездно прожил в родной Гяндже, хотя некоторое время находился при дворе персидского шаха. Но утомлённый дворцовыми интригами поэт предпочёл, как он сам говорил, творческую свободу вдали от власти.
Во-вторых, «суфийская стабильность» Низами проявилась в его объединительных стремлениях, которыми пронизано всё его поэтическое творчество. В своих поэмах он как бы срастил исламский Иран с авестийским, включив в творческое пространство многообразные религиозные мифы древнеиранской истории. Эту традицию Низами продолжили другие поэты-суфии.

Наконец, весьма знаменательно происхождение поэта. Его отцом был перс, мать принадлежала к княжескому курдскому роду (в наши дни курды вышли на авансцену истории, по крайней мере, ближневосточной). Отметим, что Низами в своём творчестве выступает и как глубокий знаток истории, и как исповедник единства религий и культур. Наиболее ярко это выразилось в поэме «Искендер наме», посвящённой Александру Македонскому – её Низами считал своим главным сочинением. Александр у Низами трактуется как величайший мудрец, ниспосланный Высшими Силами для единения культур Запада и Востока. Кроме Низами, Александру Македонскому как божественному герою воздавали славу в стихах Фирдоуси, Джами, Навои и другие суфийские поэты (феномен, загадочный для европейской науки!).

* * *
Звезда моя, звезда ночей и дней,
Ты светишь мне холодными ночами.
А днями тайной прелести твоей
Молюсь с полузакрытыми очами.

Был некогда тобой я ослеплён,
Остался с той поры твоею тенью.
Взамен же, что без памяти влюблён,
Обучен только горькому терпенью.

Всю жизнь живёшь ты от меня вдали.
Я этот мир ради тебя оставил.
Известен тем, что лишь одну Лейли
Воспел в своих газелях и прославил.

И если не увижу никогда
Ни в жизни сей, ни в той, что ждёт за гробом,
Останусь навсегда, моя звезда,
Твоей луной у солнца и холопом.

И будет сниться сон мне каждый миг
В любое время дня и ночью каждой:
Бреду пустыней, впереди родник,
Я мучаюсь одной и той же жаждой.
* * *
Лунолика и прекрасна ты, творение Хотана,
Кипарис напоминает молодая прелесть стана.
С золотым свеченьем солнца из рассветного тумана
Я глаза твои сравнил бы, нет и тени в них обмана.

Розой палевой могла бы ты украсить сад султана,
Но Аллах послал поэту свой цветок благоуханный.
О сокровище природы, о подарок первозданный!
Наслаждаюсь и любуюсь я тобою неустанно.

Ты меня околдовала, твой один случайный взгляд
Влил в доверчивую душу навсегда смертельный яд.
Так в тебя я нежно верил, столько мучился и ждал,
Ты же каменной душою разбиваешь мой кристалл

О лукавый виночерпий! Не вино познанья шлёшь.
От тебя я вместо истин принимаю только ложь.
Чую – никуда не деться мне от гибельной тропы,
Низами, ты ищешь розу, принимай её шипы.
* * *
О Виночерпий! Дай вина; судьба подарок принесла:
Земля проснулась ото сна, в саду моём цветёт весна.
Я бросил в том саду зерно, зерно надежд, что ты верна.
И вот тобой взросло оно, тобою жизнь озарена.

Душа томилась и ждала, смятеньем мыслей сражена.
Но ты, любимая, пришла – и воцарилась тишина.
Вошла в судьбу мою, как царь; судьба отныне решена.
Кладу её на твой алтарь, душа тобою лишь пьяна.

Нежней блаженства не найти, пьянее в мире нет вина.
Моя дорога впереди теперь тобой озарена!
Всё достояние возьми, все мои песни, письмена,
О дочь Творца, у Низами отныне ты теперь одна!

Хвала Царю царей!
Весна и сад, и ты, и времена
Везде рука Твоя видна; всему
Ты – крыша и стена.
* * *
Ранен я в сердце, в кровавых слезах. Отчего же?
Стрелы оттуда летят в меня, душу тревожа?
Ты в ней одна до сих пор; мы душою едины,
Но избегаем друг друга – какие причины?

Тает любовь твоя, чувство моё не мелеет;
Чаша любви на весах покачнулась сильнее.
Чую, что впал у тебя я сегодня в немилость.
Где я ошибся? И что между нами случилось?

Сердце тобой утоляло сердечную жажду,
Но для него твой источник закрылся однажды.
* * *
Мир покоя, покаянья, мир души в моей крови
Ты соблазном сокрушила, разожгла вином любви.
Назвала себя Зухрою, как угодно назови
Солнце силу потеряло от лучей твоей любви.

Пожалей меня, молю я, снисхождение яви,
Не кромсай моих желаний ожиданием любви!
Подарила взгляд лукавый из-под бархатной брови,
Не заставь же грудь томиться нетерпением любви!
* * *
Кто в пламени смело сгорел мотыльком,
Тот может и в жизни служить маяком.
В огне оболочку теряя свою,
Мы суть обретаем в житейском бою.
* * *
Если ты тоской охвачен или болен и в постели,
Не ищи иных снадобий – почитай мои газели.
* * *
Лунолика и прекрасна ты, творение Хотана!
Кипарис напоминает молодая прелесть стана.
С золотым свеченьем солнца из рассветного тумана
Я глаза твои сравнил бы; нет и тени в них обмана.

Розой палевой могла бы ты украсить сад султана,
Но Аллах послал поэту свой цветок благоуханный.
О, сокровище природы, о, подарок первозданный!
Наслаждаюсь и любуюсь я тобою неустанно.

Источник: журнал “Наука и религия” №4  2018г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *