У многих историков и просто думающих людей обычно вызывает удивление тот факт, что огромные деньги на революции 1905 и 1917 годов в России жертвовали богатейшие купцы и промышленники: Четвериковы, Рукавишниковы, Дунаевы, Живаго, Щукины, Востряковы, Морозовы, Мамонтовы и многие, многие другие. Зачем? Чем им-то не угодило российское самодержавие, да так, что его любым способом надо было свергнуть, не особо задумываясь о последствиях?
Ответ прост и сложен одновременно. Подавляющее большинство этих «спонсоров революции» были старообрядцами или, как их до сих пор кое-где называют, «раскольниками». Отказавшись принять церковную реформу патриарха Никона в 1650-1660 гг., часть русского православного общества поставила себя этим в положение изгоев в глазах основной части населения. Но опять-таки все не так просто…
Старообрядцев в научной литературе иногда сравнивают с европейскими протестантами, что совершенно неверно. Во-первых, раскол в православной церкви обошелся минимальным количеством жертв и не разорвал государство на разные страны (что произошло в Европе), старообрядцы оставались жить в государстве, где власть принадлежала идейно-религиозным противникам.
Но условия существования для них были откровенно дискриминационными, что побудило большинство из них переселиться за Урал. Несмотря на это, раскол был почти бескровным: православные старообрядцев не убивали. Но были жуткие случаи самосожжения целыми деревнями, когда власть пыталась приобщить старообрядцев к своим военным мероприятиям или (гораздо реже) насильно перекрестить. Их часто сажали в тюрьмы — вспомните знаменитую картину Сурикова «Боярыня Морозова» — истовую староверку в цепях везут в острог…
Современным людям, большинство из которых плохо разбирается в церковных таинствах, совершенно непонятно, почему все-таки произошел раскол в православной церкви, и какую роль в этом сыграл патриарх Никон.
Первым шагом Никона, сделанным сразу после вступления на патриаршество, было сравнение текста Символа Веры в московских богослужебных книгах с текстом Символа, начертанного на саккосе митрополита Фотия. Обнаружив расхождения между ними, патриарх решился приступить к исправлению книг и чинопоследований. Примерно через полгода по восшествии на патриарший престол он указал опустить в издании Следованной Псалтири главы о числе поклонов на молитве преподобного Ефрема Сирина и о двуперстном крестном знамении и разослал по московским церквям «Память» о об этой замене. Так началась реформа, приведшая впоследствии к расколу в русской православной церкви.
Казалось бы, ну что изменится, если слово «аллилуя» вместо двух раз за службу произнести три раза. Для нас с вами — ничего. Для верующих людей того времени — практически все. Потому что для современных людей вера — это религия, а для наших предков вера была сутью и смыслом жизни.
Церковное размежевание ХVII века поделило общество на два непримиримых лагеря: тех, кто не изменил старому обряду, и тех, кто послушно принял реформы патриарха Никона. Таким образом Россия разделилась внутри себя: на географической карте она была единой, на деле же образовалось два социума с разной социальной и культурной идентификацией.
Сам по себе термин «старообрядчество» возник вынужденно. Дело в том, что Синодальная церковь, ее миссионеры и богословы называли сторонников дораскольного, дониконовского православия не иначе, как раскольниками и еретиками. Делалось это потому, что древнерусские старообрядческие церковные традиции, существовавшие на Руси почти 700 лет, на новообрядческих соборах 1656, 1666–1667 годов были признаны раскольническими и еретическими. Даже такой величайший русский подвижник, как Сергий Радонежский, признавался не православным, что вызвало явный глубокий протест у верующих.
Эту позицию Синодальная церковь взяла как основную и пользовалась ей, поясняя, что сторонники всех без исключения старообрядческих согласий отпали от «истинной» Церкви из-за своего твердого нежелания принимать церковную реформу, которую начал приводить в жизнь патриарх Никон и продолжили в той или иной степени его последователи, включая императора Петра I.
На этом основании всех, не принимающих реформы, назвали раскольниками, переложив на них ответственность за раскол русской Церкви, за якобы отделение от православия. До начала XX века во всей полемической литературе, издаваемой господствующей церковью, христиане, исповедующие дораскольные церковные традиции, именовались «раскольниками», а само духовное движение русского народа в защиту отеческих церковных обычаев называли «расколом».
В книге «Пращица духовная», изданной по благословению новообрядческого Синода, так и говорилось: «Раскольники не суть сынове церкви, но сущие преслушницы. Они достойны предании бытии к наказанию градского суда… достойны всякого наказания и ран. А по не исцелении, и смертного убиения».
Староверие — это была та проигравшая религиозная конфессия, которая подвергалась гонениям и давлению очень долго, едва ли не до второй половины XIX века. Для того чтобы выжить в чужеродной для них среде, в конфессиональном плане, прежде всего, конечно же, требовалось соединение каких-то коллективных усилий. Поэтому все развитие и выстраивание жизни староверов происходило не вокруг утверждения института частной собственности, а вокруг коллективных общинных начал. То есть «все вместе должны поддержать жизнь и сохранить нашу веру». Именно так поступали и поступают все малые народы, потому выживают и преуспевают, как правило, больше, чем остальные. За что их, естественно, любят еще меньше.
Немаловажно, что среди верующих «по-старому» термин «старообрядчество» долгое время не использовался потому, что сами верующие так себя не называли. В церковных документах, переписке, бытовом общении они предпочитали именовать себя «христианами», иногда «староверами». Термин «старообрядчество», легализованный светскими авторами либерального и славянофильского направления во второй половине XIX века, считался не вполне корректным. Смысл его указывал на сугубое главенство обрядов, тогда как в реальности старообрядцы считали, что старая вера — это не только старые обряды, но и совокупность церковных догматов, мировоззренческих истин, сохранение духовности, культуры и быта.
Поскольку в момент церковного раскола XVII века старообрядцы не вносили никаких нововведений, а остались верными древней православной церковной традиции, то нельзя назвать их «отделившимися» от православия. Они никуда не уходили. Наоборот, отстаивали православные традиции в их неизменном виде и отказались от реформ и нововведений. Старообрядцы представляли собой значительную группу верующих древнерусской Церкви, состоящую как из мирян, так и из духовенства. По далекой от совершенства статистике тех времен их насчитывалось более двух миллионов, а некоторые ученые даже предлагают помножить это число на десять.
Не менее судьбоносны последствия раскола и в экономической сфере. Как известно, Петр I, давший импульс фабрично-заводскому развитию, столкнулся с нежеланием дворянства погружаться в производственные хлопоты. В дальнейшем уже само правительство не поддерживало хозяйственных инициатив дворянства, полагая, что его главная миссия состоит в служении царю и Отечеству, извлечение же коммерческой выгоды рассматривалось как своего рода «конфликт интересов».
Другое дело — старообрядцы, чье участие в подъеме российской промышленности хорошо известно. Однако староверческие реалии при этом имели мало общего с так называемыми «буржуазными ценностями». Находясь под государственно-церковным прессом, староверы вынужденно нацеливались не на получение прибыли в пользу конкретных людей или семей, а на обеспечение жизнедеятельности своих единоверцев. Только такие общественно-коллективистские механизмы оптимальны в том положении, в котором жило русское старообрядчество. А потому его религиозная идеология освящала экономику, предназначенную не для конкуренции хозяйств и обоснования отдельной избранности, а для утверждения солидарных начал, обеспечивающих существование во враждебных условиях.
Даже частенько вынужденные переселяться на новые места, эти цельные люди обладали крепкой общинной и религиозной спаянностью, взаимопомощью, трезвым и здоровым образом жизни, любовью к земле-матушке, неистощимым трудолюбием, наблюдательностью и смекалкой, выносливостью в борьбе с суровой природой, стойкостью перед невзгодами, деловым практицизмом и трезвым расчетом. Путешественники и очевидцы утверждали, что поля у них отличались ухоженностью, села — довольством и зажиточностью, культура земледелия была высокой, славилось их пчеловодство.
Везде у староверов господствовал культ чистоты. Поддерживалась чистота жилища, усадьбы, одежды, тела. В среде староверов не было обмана и воровства, в селах не знали замков. Давший слово, как правило, держал его. Старших староверы почитали. Молодежь до 20 лет не пила водки, курение вообще считалось страшным грехом. Крепость нравов ставилась в пример.
Это к концу XIX века запреты стали нарушаться, и за самовольство, непослушание предавали анафеме, не пускали в церковь. Только покаяние позволяло ослушнику восстановить свою репутацию в обществе.
Повседневные религиозные отправления состояли в следующем. Каждый день старовера начинался и кончался молитвой. Рано утром, поднявшись и умывшись, молились, затем принимались за трапезу и за труды праведные — основу крестьянского благосостояния. Перед началом любого занятия обязательно творили Исусову молитву, осеняя себя двуперстием.
Казалось бы, все дела и помыслы староверов были направлены к одной цели — сохранить те общественные отношения, которые существовали до утверждения крепостного права в России, сохранить старину — национальную одежду, обычаи и обряды, старую веру. Но не только в прошлое были обращены помыслы староверов. Они внесли большой вклад в развитие торговли и промышленности. Институт частной собственности не играл в этом существенной роли. Все основывалось на общинном кредите, которым наделялись наиболее расторопные и предприимчивые. Движение капитала определялось внутренними потребностями, малопонятными для внешнего, официального мира. Особенно это касается этапа первоначального накопления, на что в царской России указывали многие. В купеческо-крестьянской экономике эти процессы протекали слишком стремительно.
Данное обстоятельство подметил А.Н. Островский в своих «Записках замоскворецкого жителя» (1846). Его рассказ об одном купце-раскольнике начинается так: «Как он сделался богатым, этого решительно никто не знает. Самсон Савич был простым набойщиком в то время, как начали заводиться у нас ситцевые фабрики; и вот в несколько лет он миллионщик».
Подобное в российской действительности — правило, а не исключение. Знакомясь с историями успешных предпринимательских родов, сталкиваешься обычно с одним и тем же явлением: большие средства внезапно оказывались в распоряжении людей, ранее занимавшихся разве что незначительной торгово-кустарной деятельностью.
Взять, например, столь любимое историками семейство Рябушинских, точнее один факт, сыгравший ключевую роль в их восхождении. Основатель династии Михаил Рябушинский перешел в раскол из православия в 1820 году, женившись на старообрядке. До этого он был обычным мелким торговцем, но благодаря коммерческим задаткам стал купцом третьей гильдии. В 1843 году произошло важное событие: супруги Рябушинские устроили брак своего сына Павла с Анной Фоминой, внучкой священника Ивана Ястребова — одного из самых влиятельных деятелей Рогожского кладбища, где ничего не происходило без его благословения, в том числе и выделение общинных средств. Доступ к деньгам сделал свое дело: через три года у Рябушинских появилась крупная фабрика с новейшим оборудованием, и это позволило им подняться на вершины предпринимательства Москвы.
Вот на таких основах раскол превратился в огромную конфессионально-хозяйственную корпорацию, действующую на внутрироссийском рынке. К середине ХIХ века обороты внутренней торговли, достигавшие ежегодно примерно 900 миллионов рублей, практически целиком приходились на произведенные и потребленные внутри страны промышленные товары. В то же время внешняя торговля, на 96% состоявшая из вывоза зерна, леса и сырья, находилась в руках дворянства, иностранных купцов и в стоимостном выражении не превышала 250 миллионов. Причем внутренняя торговля протекала преимущественно вне бирж. Этот торговый институт европейского типа не привлекал внимания русского купечества. Например, московская биржа, открывшаяся в 1839 году, не очень интересовала местные деловые круги: большинство не спешило посещать ее, предпочитая собираться в трактирах по окрестностям.
Однако к концу XIX века ситуация в обществе и Российской империи начала меняться. Правительство с большим вниманием стало относиться к нуждам и запросам старообрядцев, и их деятельность стремительно расширялась. Старообрядцы в начале XX века позитивно восприняли, что в официальной прессе термины «раскольники» и «раскольничий» стали постепенно заменяться на «старообрядцы» и «старообрядческий». Слово «старообрядчество» принималось не только верующими. Публицисты и писатели, общественные и государственные деятели все активнее использовали его в литературе и в официальных документах.
В истории староверческого купечества есть две узловые точки. Об одной уже сказано — это середина XIX века, когда они, собственно, вошли в гражданское поле империи. И вторая узловая точка, которая отразилась на судьбе всей Российской империи, — это конец XIX-начало XX века, связанное с изменением курса царизма.
В чем, собственно, это было изменение? Министр финансов Витте выдвинул следующую идею, которая состояла в привлечении иностранного капитала в объемах, невиданных ранее. Логика была простая: «Русское купечество — хорошее, никто не говорит. Но ждать, пока они достигнут нужных кондиций, когда они вырастут, можно очень долго. Мы безнадежно отстанем от запада. Поэтому нужно немедленно сделать рывок. Нужно сюда открыть ворота для иностранного капитала, прежде всего. Пусть они приходят сюда, оборудуют производства, предприятия, делают какие-то промышленные активы. Это позволит сделать рывок вперед. А купечество? Хорошее, но пусть подождет».
То есть тем самым им указывалось на вторую роль, а они претендовали на самую главную «скрипку» в экономике. Им же было сказано, что ни о каких первых ролях с этих пор речи быть не может. Это было для них столь обидно, что в результате купечество заняло особое, можно сказать, уникальное положение в оппозиционном движении. Они вложили огромные суммы в формирование механизма ограничения правящей бюрократии во главе с императором, и их интерес был прикован ко всем, кто разделял эти идеи. А идеи эти всегда тлели в среде интеллигенции и земцев…
Купечество прекрасно понимало, что разных там респектабельных земцев дворянского происхождения и умудренных знаниями профессоров недостаточно для продавливания модели по ограничению самодержавия и правящей демократии. Гораздо убедительнее, если все эти идеи будут звучать на фоне взрывов бомб и выстрелов из ружей. И тут нужны люди, способные обеспечить этот фон. И купцы охотно общались как с профессорами и земцами, некоторые из которых были князьями и графами, так и с теми слоями, которые могли осуществлять террористические акты и что-то тому подобное…
К концу XIX века на экономическом ландшафте России присутствовали три основные группы: старообрядческие купцы и промышленники, иностранный капитал и аристократы-помещики. Самыми многочисленными, активными и деловитыми бизнесменами были старообрядцы — в то время на них приходилось около 60% всех капиталов империи. Но доля эта год от года, начиная с 1860-х годов, понемногу уменьшалась в пользу «иностранных инвесторов». Иностранцы отгрызали куски собственности и у аристократов — а те были только рады: новые собственники были близки им по духу, рассматривали Россию как колониальную территорию, а проживающий тут народ — как папуасов или индийцев. В общем, были своими.
В это время старообрядцы стояли перед выбором: сгинуть под натиском иностранцев или выстроить в пику режиму русский, социально ответственный бизнес. Нормальный путь для всех стран того и более позднего времени, освобождающихся от колониальной зависимости и строящих национально-буржуазное государство.
Но ситуация осложнялась тем, что они были лишены политических прав — то есть легальных способов ведения борьбы за свои права. Более того, законы Российской империи ставили их в разряд низших каст, формально даже безграмотный, но православный крестьянин из глуши по статусу был выше московского старообрядца-купца I гильдии. Поэтому неудивительно, что старообрядцы вынуждены были войти в нелегальную политику, чтобы добиться ее легальности. Первым шагом в этом направлении стала революция 1905 года. Ей предшествовал примерно 10-летний период, когда старообрядческая буржуазия готовила кадры для террора и восстания.
Важную роль в замыслах русской буржуазии (сразу следует отметить, что на тот момент русская буржуазия на 90% состояла из старообрядцев) призван был сыграть марксизм. Еще в 1897 году старообрядцы основали у себя в Замоскворечье легальные «Пречистенские курсы», где рабочим и мещанам читали лекции о социализме. К 1905 году на них обучалось около 1,5 тысяч человек. Могло бы учиться больше, но старые здания не вмещали всех желающих ознакомиться с идеями Маркса-Энгельса.
Тогда одна из представительниц могущественного старообрядческого клана Морозовых внесла 85 тысяч рублей на строительство трехэтажной марксистской школы. Землю под школу выделила Городская дума, которую возглавлял старообрядец Гучков, и в которой они составляли большинство, до 1917 года включительно. Более того, эта школа на изучение марксизма получала субсидию из городского бюджета в 3 тысячи рублей ежегодно.
После теории последовала практика. Русский буржуа Хлудов так описывал революцию 1905 года: «Старообрядцы-рабочие убедились, что социальная справедливость не вечна, если зависит от воли иноверных частных собственников, и даже единоверных предпринимателей, вынужденных играть по правилам падшего мира. Старообрядцы стали бороться не с владельцами фабрик, а с антихристовой властью, мешавшей по-христиански распоряжаться фабриками и заводами».
Старообрядский буржуа Прянишников в конце 1890-х годов внедрил в марксистско-сектантские ряды эсдека, студента из Женевы Владимира Бонч-Бруевича, которому присвоил псевдоним «дядя Том». Бонч-Бруевич осенью 1898 года отправился в Англию в качестве организатора переселения духоборов с Кавказа в США и молокан — в Канаду. На деньги старообрядских купцов «дядя Том» устраивал там сектантов, а в 1904 году стал издавать для их российских собратьев журнал «Рассвет», где фигурировал как «старообрядец Семен Гвоздь». После победы революции 1917 года «дядя Том» стал главным посредником между сектантами всех толков и верхушкой советской власти. В частности, он возглавил и провел операцию по возвращению из-за границы десятков тысяч инакомыслящих, бежавших от царского режима (его брат Михаил, кстати, был активнейшим участником заговора против царя в 1917 году, а затем стал первым генералом, перешедшим на сторону большевиков).
В воззвании, распространявшемся в США и Канаде, говорилось: «Рабоче-Крестьянская революция сделала свое дело. Все те, кто боролся со старым миром, кто страдал от его тягот, — сектанты и старообрядцы в их числе, — все должны быть участниками в творчестве новых форм жизни. И мы говорим сектантам и старообрядцам, где бы они ни жили на всей земле: добро пожаловать!»
После Февральской революции старообрядцы и масоны в России поделили места во Временном правительстве почти поровну — 4 на 6. Но череда непонятных событий пронеслась осенью 1917 года — сепаратизм на национальных окраинах (особенно неприятен он был нефтяникам, ведшим дела в Азербайджане), бунты в армии и, наконец, Октябрьская революция.
Казалось бы, левые движения, участвовавшие в перевороте — анархисты, эсеры и большевики, — были прикормлены русской буржуазией, и в предшествующие 20 лет были надежным инструментом в ее руках. Но в ход событий вмешалась какая-то иная сила, которую русская буржуазия упустила из виду.
К 1924 году все сектанты подписали с советской властью «Акты о лояльности». Все они были примерно такого содержания: «Мы убедились в том, что Бог в своем провидении расположил сердце и дал мудрость нашему незабываемому В.И. Ленину и его ближайшим сотрудникам в деле мудрой организации единственного в мире прогрессивного и своевременного аппарата».
О том, что через несколько лет у них отнимут все — не только деньги, но и имущество, и даже жизнь, староверы, к счастью своему, не догадывались. Но наверняка впоследствии не раз думали о том, что же они натворили, сменив одну власть на совсем другую, которая религию не признавала вообще.
Впрочем, большевики не оставили наиболее активную часть русской буржуазии без средств к существованию. Даже в эмиграции миллионеры-старообрядцы получили свой кусок пирога, связанный с экспортно-импортными, а также тайными делами советского правительства. Например, Павел Рябушинский уже в 1918 году стал официальным представителем советской власти по продаже антиквариата в Европе. А старообрядец Лианозов — таким же монопольным представителем в Европе по поставкам черной икры из СССР. Сергей Третьяков и вовсе был назначен ОГПУ руководителем сети советских агентов в Европе. Его желание помочь рабоче-крестьянскому государству иногда доходила до фанатизма — Третьяков, например, лично участвовал в 1937 году в похищении руководителя белогвардейской организации РОВС генерала Миллера.
Сегодня представители новообрядческих церквей очень редко называют старообрядцев «раскольниками», термин «старообрядчество» прижился как в официальных документах, так и церковной публицистике. Собор Русской Православной Церкви 1971 года признал старые и новые обряды абсолютно равноправными, равночестными и равноспасительными. Таким образом, форме обряда ныне придается второстепенное значение.
С учетом всего выше сказанного, можно, в итоге, дать следующее определение: СТАРООБРЯДЧЕСТВО (или СТАРОВЕРИЕ) — это общее название русского православного духовенства и мирян, стремящихся сохранить церковные установления и традиции древней русской православной церкви и отказавшихся принять реформу, предпринятую в XVII веке патриархом Никоном, продолженную его последователями, вплоть до Петра I включительно. Это — люди, которым мы фактически обязаны событиями 1917 года.
Прости их, Господи, они явно не ведали, что творили!
Источник: журнал «Смена» №1 2017г.
