Вступление в 26 году по Рождестве Христовом Понтия Пилата в должность прокуратора Иудеи и его первые градостроительные инициативы на этом посту сопровождались ожесточёнными столкновениями римской колониальной администрации с местным населением; о них подробно рассказывают античные авторы – современники событий. Расширившаяся источниковедческая база позволила новейшим исследователям понять смысл мировоззренческих, цивилизационных конфликтов, лежавших в их подтексте, в их основе, но также и увидеть в их относительно мирном разрешении поиск взаимопонимания, стремление к преодолению противоречий.
В жизни секретаря прокуратора, антиохийского грека Луки, будущего евангелиста, эти драматические события тоже сыграли важную роль. События эти промыслительно подготовили его душу, предварили собою его встречу с Иисусом Христом – главное, поворотное событие всей его судьбы.
Иерусалим
Трижды в год, на несколько дней, не больше, прокуратор Понтий Пилат со своими приближёнными, с италийской и каппадокийской когортами XII Молниеносного легиона и вспомогательным кавалерийским подразделением – сирийской алой – выезжал из своей главной резиденции, Кесарии Приморской, в Иерусалим на время главных годовых праздников иудеев – Песаха (Пасхи), Шавуота (Пятидесятницы) и Суккота (праздника Кущей), сопровождавшихся большим наплывом паломников и постоянной опасностью возмущений и мятежей.
Это была самая тяжёлая и неприятная обязанность римских наместников Иудеи.
Столичной резиденцией прокуратора был дворец Ирода Великого на северо-западном холме Иерусалима, в Верхнем городе. Пилат, его свита, легионеры и кавалерийская часть входили в город через Ворота ессеев (раскопанные израильскими археологами в 1970-е годы), которые давали возможность проникнуть непосредственно на территорию дворцового комплекса, минуя лабиринты городских улиц. Прокуратор со свитой и офицерским составом размещался в обоих крыльях дворца, нижние чины – в казармах, примыкавших к городской стене, в западной части дворцового комплекса.
Лука сопровождал его в этих поездках. Как многие образованные греки, он, разумеется, читал Септуагинту – греческий перевод Священных книг Ветхого Завета, выполненный в III–II веках до н. э. иудейскими законоучителями в Александрии для иудеев, живших в диаспоре. В Антиохии среди его пациентов были эллинизированные иудеи местной общины, отдававшие сыновей в греческие школы и гимнасии, посещавшие театры, стадионы и термы, читавшие сочинения греческих классиков, учившие отеческий Закон по Септуагинте и молившиеся своему Богу в синагогах, украшенных мозаиками и фресками в греческом вкусе, изображавшими людей и животных.
Здесь, в Иерусалиме, он видел других иудеев, казалось, сошедших со страниц Септуагинты. Даже его эллинизированные антиохийские знакомые здесь преображались и внутренне, и внешне, возвращались во времена своих предков, кочевавших с Моисеем по Синайской пустыне, вместе с Иисусом Навином своими молитвенными песнопениями заставивших солнце изменить свой ход и сокрушивших неприступные стены Иерихона.
С любознательностью образованного грека всматривался Лука в этот чужой для него мир, странный, грозный и непонятный. Он узнавал Иерусалим, узнавал душу еврейского народа. Для него, человека античной культуры, это было погружение в неведомое.
Стоя на крепостной стене башни Антония рядом с римскими легионерами, нёсшими караульную стражу, и глядя вниз на сверкающую ослепительным золотом кровлю Иерусалимского храма, на кипение несметных людских толп во всех пяти храмовых дворах и вокруг храмовой ограды, на бесконечные вереницы иудеев, пеших и конных, едущих на ослах и верблюдах, тянущиеся к городским воротам – Золотым, Иерихонским, Дамасским и Хевронским – по древним паломническим дорогам в зелени пригородных садов от дальних каменистых взгорий, от туманной дымки горизонта, он думал о многообразии народов, населяющих землю, их верований и обычаев, об их духовных богатствах и разделённости предубеждением и непониманием.
Два впечатления первого года его пребывания в Иудее особенно запомнились ему.
Вода Соломонова пруда
«Целый ряд римских прокураторов: Копоний, Марк Амбивий, Анний Руф, Валерий Грат и, наконец, Понтий Пилат следуют друг за другом, беспрерывно занятые тушением вулкана, извергавшегося у их ног», – писал Э. Ренан.
Казалось бы, Пилат гораздо меньше вмешивался во внутренние дела иудеев, чем его предшественники. «Грат сместил четырёх первосвященников, а Пилат – ни одного», – отмечает А. Зеркалов. Но «в первое время отправления должности между ним и его подданными были недоразумения» (Э. Ренан), поскольку он «не понимал психологии населения управляемой им провинции» (З. Косидовский), «очень мало обращал внимания на религиозные установки общины» Иерусалима (М. Нот) – римские наместники вообще старались не вмешиваться в религиозные дела иудеев и потому не особо в них вникали. «Римские чиновники и римские солдаты оскорбляли религиозные верования иудеев, вероятно, чаще по неведению», – пишет Т. Моммзен.
Пилат в данном случае не был исключением. В первый же свой приезд в иудейскую столицу он обратил внимание на неудобства, с которыми сталкивались как местные жители, так и римские солдаты. «Иерусалим, по-видимому, всегда страдал, как ужасно страдает и теперь, от худого и недостаточного снабжения водой, – писал Ф. B. Фаррар в 1874 году. – Чтобы устранить это неудобство, Пилат предпринял устройство акведука, посредством которого вода могла бы доставляться из Соломоновых прудов», располагавшихся на значительном расстоянии, в 37 километрах от города, на высотах Итам между Вифлеемом и Хевроном.
Реакция местных жителей явилась полной неожиданностью для Пилата и его подчинённых. По свидетельству Иосифа Флавия, «население воспротивилось этому, и много десятков тысяч евреев собрались около рабочих, занятых сооружением водопровода, и стали громко требовать, чтобы наместник оставил свой план. Как то обыкновенно бывает в таких случаях, некоторые из них позволили себе при этом оскорбить Пилата ругательствами».
Извещённый о происходящем, наместник спешно выехал на место событий с подкреплением. «Народ был сильно возмущён, и когда Пилат прибыл в Иерусалим, они окружили суд, где он заседал, заглушив всё своими криками».
Пилат пробовал действовать убеждением. «Толпа… получила приказание разойтись. Но… она продолжала поносить его». Применения военной силы прокуратору удалось избежать. «Его воины… получили приказ не пускать оружие в ход, но успокоить смутьянов дубинками» – палками-фустами, применявшимися в римской армии для наказания нерадивых солдат. Толпу удалось разогнать. «Таким образом было подавлено возмущение». «Наиболее примечательно в этом то, что и прежде Святой город переживал влияние иностранных архитекторов или архитектуры, но тогда это влияние распространялось через самих евреев, – пишет историк А. А. Тарасенко. – Ещё в первой половине I века до н. э. греческая архитектура проникла в город и даже Храм.
Ирод поставил много зданий в античном стиле», и это не вызывало протестов. «Таким образом, неприятие всех благих начинаний Понтия Пилата было вызвано именно общим отрицанием римского влияния в Иудее», ненавистью к оккупационным властям.
По свидетельству Иосифа Флавия, особенную ярость толпы вызвал слух о том, что будто бы «Пилат употребил деньги святилища… священную казну, называемую корван (евр. «дар, нечто отданное Богу, жертва, посвящение». – В. Б.), на строительство акведука», – то есть священное золото Бога, хранившееся в сокровищнице Иерусалимского храма.
И сокровища Храма, и даже священную золотую храмовую утварь не единожды изымали представители оккупационных властей, римские наместники Сирии – Красс в 54 году до н. э., собираясь в поход против парфян; Сабин в 6 году до н. э., при подавлении антиримского восстания в Иудее. Стоит ли после этого удивляться возникновению слуха о расхищении храмовых сокровищ пятым прокуратором Иудеи и тому, что никто из иерусалимских иудеев не усомнился в возможности такого грабежа?
Уяснив суть конфликта, Пилат (видимо, при содействии проримски настроенных местных иудейских властей, поддержавших своим авторитетом его начинание) сумел рассеять вздорные слухи и убедить население столицы изменить отношение к его строительным работам. Акведук был благополучно достроен и попыток разрушить его больше не предпринималось, о чём свидетельствуют данные археологических раскопок, – остатки его можно видеть в Иерусалиме по сей день.
Ещё одно серьёзное столкновение, имевшее место в первый год прокураторства Пилата в Иудее, также явилось следствием разницы исторических воспоминаний, национальных верований и традиций.
Идиставизо
В Евангелиях от Матфея, Марка и Иоанна иерусалимская резиденция прокуратора Пилата именуется «преторией» (Мф 27: 27; Мк 15: 6; Ин 18: 28, 33; 19: 9) – так, очевидно, её именовали иерусалимляне в бытовой, разговорной речи. Но Лука, ближе знакомый с устройством римской колониальной администрации Иудеи, именует «преторией» только кесарийскую резиденцию наместника (Деян 23: 35), поскольку он знал, что преторий (церк.- слав. претория) в римском представлении – это не только административный, но и религиозный центр, а иерусалимская резиденция Пилата таковым не являлась.
Понятие это возникло в римском армейском обиходе. «Главное место (легионного) лагеря занимал преторий – площадь, на которой помещалась палатка полководца, – пишет историк Н. В. Санчурский. – Перед этой площадкой стоял алтарь, на котором полководец совершал жертвоприношения; подле неё находилось святилище (сацеллум)», где стояли статуи императоров и «военных богов» (дии милитарес) – Марса, Минервы, Беллоны и других, а также боевые штандарты – орёл легиона и значки-сигна его тактических подразделений – когорт и манипулов.
Древки их украшались медальонами с изображениями императора и дии милитарес. Помещение, в котором они хранились, «почиталось священным» – к своим боевым штандартам римляне «относились с религиозным благоговением». «Знамёнам приносятся клятвы, штандарты становятся выше любого божества», – свидетельствует Тертуллиан. В их честь совершались жертвоприношения и посвящения.
Утрата их считалась позором, переживалась как дурное предзнаменование и гнев богов, а вызволение из вражеского плена – как добрый знак. Это событие отмечалось как общегосударственное празднество, в его честь воздвигались триумфальные арки и выпускались памятные монеты. Одно из таких событий было особенно памятно римлянам евангельской эпохи.
B 9 году н. э. три римских легиона под командованием Публия Квинтилия Вара были полностью уничтожены германцами под водительством вождя Арминия в Тевтобургском лесу; погибло более 30 000 римлян; в руки победителей попали все три легионных орла. Это событие, по свидетельству Светония, явилось страшным потрясением для императора Августа и повергло в скорбь римлян.
В 16 году, после разгрома германцев Арминия римлянами под командованием Германика, племянника императора Тиберия, в битве при Идиставизо (в которой, по предположению Булгакова, участвовал Пилат), от пленных и перебежчиков стало известно, что неподалёку от расположения римских войск зарыт «в (священной) роще орёл одного из легионов Квинтилия Вара». Германцы прикрывали подходы к ней. Римские легионеры вступили с ними в бой, отвлекая внимание, а тем временем римскому конному отряду, совершив обходной манёвр, удалось проникнуть в святилище и «выкопать орла из земли». Его с почётом, в триумфальном шествии доставили в Рим, где «в конце года близ храма Сатурна была освящена арка по случаю возвращения потерянных при гибели Вара штандартов, отбитых под начальством Германика при верховном руководстве Тиберия», – свидетельствует Тацит. Кавалерийских командиров – участников этого отчаянно отважного рейда – Рим чествовал как героев.
Понятно, с каким особенным чувством Пилат, в молодости участвовавший в отвоевании боевых штандартов легионов Вара, относился к этим воинским знакам и с каким недоумением и возмущением узнал он при вступлении в должность наместника, что когорты и манипулы XII Молниеносного легиона, вопреки традициям римской армии, находятся в Иерусалиме без своих воинских знаков и что в его столичной резиденции – дворце Ирода Великого – не оборудовано для них святилище-сацеллум.
Выступая в Иерусалим, легионеры оставляли их в кесарийском святилище при храме Августа. Пилат был потрясён: как могли прежние римские наместники Иудеи допустить такое их поругание!
Не сотвори себе кумира
«Закон наш возбраняет нам всякие изображения. Поэтому прежние преторы (прокураторы) вступали в город без таких украшений на знамёнах», – свидетельствует Иосиф Флавий.
Первая заповедь Моисеева гласит: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» (Исх 20: 4; ср. Лев 26: 1: «Не делайте себе… изваяний»). В эпоху Римской империи, указывает историк А. Г. Грушевой, иудеи проводили «тонкое различие между статуями для украшения и статуями как культовыми атрибутами».
В Палестине и за её пределами археологи раскапывают синагоги и иудейские семейные склепы римской эпохи, украшенные изображениями людей и животных, а некоторые – даже сценами из греческой мифологии (синагога в Харазине, захоронение раввина и членов его семьи в Бет-Шеариме и др.). Причина этих культурных явлений, продолжает исследователь, в том, что «уровень эллинизации среди иудеев в рассматриваемое время был выше, чем мы это себе обычно представляем», и в «повсеместном упадке греческого язычества» – греческие мифы о богах и героях воспринимались в неэллинской среде и значительной частью образованных эллинов как аллегории и нравственные поучения, а изображения их персонажей в оформлении жилых и общественных зданий – как элементы декора. «Подобное либеральное отношение к живописи и архитектурным украшениям тем более примечательно, что оно соседствовало со строгим запрещением участия в культе императора. Одни и те же раввины разрешали изображения олимпийских богов, но оставались абсолютно непреклонны в том, что касалось статуй императоров и поклонения этим статуям», и поэтому иудеи крайне ожесточённо реагировали на привнесение символов императорского культа в Святой Град.
Луке, когда он писал в Книге Деяний о кесарийской «претории», без сомнения, памятна была попытка Пилата придать и своей иерусалимской «претории» религиозный, сакральный характер. Военные идею прокуратора восприняли с энтузиазмом. Но и сам Пилат и его помощники и советники понимали, как трудно будет осуществить задуманное, не вызвав яростного отпора. После долгих совещаний с подчинёнными (включая начальника тайной стражи), решение было найдено. «Солдаты Пилата прибыли в Иерусалим, вероятно, через Ворота ессеев; они несли с собой штандарты и входили в город ночью. Солдаты прошли прямо к казармам, примыкавшим к дворцу, в котором могло быть предусмотрено святилище для штандартов», – пишет израильский археолог Ш. Гибсон. «Прокуратор Пилат… приказал однажды принести в Иерусалим под покровом ночи изображения кесаря, называемые римлянами сигна… на древках знамён», – вспоминает Иосиф Флавий. По свидетельству Филона Александрийского, Пилат «велел установить во дворце Ирода позолоченные щиты (аспидас), на которых была сделана надпись: посвятил такой-то такому-то»: это были «обетные щиты» (Э. Ренан), предназначенные для украшения стен святилища. Их также доставили в Иерусалим ночью, через Ворота ессеев.
Соблюсти тайну не удалось. Уже наутро от «очевидцев» (вероятно, дворцовых слуг) в городе стало известно, что в его священных пределах находятся посвятительные щиты, гласящие, что помещение, в котором они размещены, – языческое святилище, а внутри этого помещения стоят штандарты-сигна, – языческие идолы, во славу которых будут совершаться священнодействия и жертвоприношения. «Узнав об этом, народ пришёл в беспокойство», – свидетельствует Филон. «С восходом солнца среди евреев возникло волнение: ибо очевидцы были поражены при виде этих изображений, означавших попрание их законов, – вспоминает Иосиф Флавий. – Возмущённая городская толпа пополнилась наплывом людей из сельской местности, и все двинулись в Кесарию, где стали умолять Пилата почтить их древние обычаи и убрать сигна из Иерусалима». По словам Филона, «народ… предводительствуемый четырьмя царскими сыновьями и другими его (Ирода Великого) потомками, стал увещевать его удалить щиты». Но на обетных щитах были вычеканены посвящения императору Тиберию, на штандартах имелись его изображения, поэтому прокуратор «не соглашался, говоря, что это будет оскорблением императора», – свидетельствует Иосиф Флавий.
И вот разыгрывается драматическая сцена. «Население… в течение нескольких дней умоляло претора (прокуратора) убрать изображения, – повествует Иосиф Флавий. – …Получив от него отказ, они пали ниц вокруг его дома и оставались в этом положении пять дней и пять ночей, не трогаясь с места… Толпа не переставала досаждать ему», и «он на шестой день приказал своим воинам тайно вооружиться, посадил их в засаде в здании стадиона, а сам взошёл на возвышение (царское место), там же сооружённое… сел на судейское кресло в Большом стадионе и приказал призвать к себе народ, чтобы объявить ему своё решение… Иудеи опять возобновили свои просьбы… Предварительно он отдал распоряжения солдатам, и те по условленному сигналу, в полном вооружении окружили иудеев, образовав тройное кольцо. Иудеи были ошеломлены неожиданностью зрелища, и тут Пилат объявил им, что он прикажет изрубить их всех, если они не примут изображений кесаря… Он грозил немедленно перерубить всех, кто не перестанет шуметь и не удалится восвояси. И тут же дал знак солдатам обнажить мечи.
Тогда иудеи, как будто по уговору, все как один пали на землю с криком, что предпочитают смерть нарушению Закона, и склонили свои головы под мечами. Пилат, поражённый силой их религиозного рвения, приказал немедленно удалить сигна из Иерусалима… и доставить их в Кесарию».
Лука по долгу службы присутствовал в тот день в царской ложе кесарийского стадиона в свите наместника как его секретарь. В равной мере сопереживая и Пилату, к которому относился с уважением и симпатией, и безоружным людям на арене, бесстрашно подставлявшим шеи под римские мечи, он надеялся, хотел верить, что прокуратор поступит с просителями милосердно. «Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать щиты с вензелями императора со стен», – напоминает булгаковский Пилат первосвященнику Каифе. (Они были перенесены в небольшой храм Тибериеум, построенный Пилатом в Кесарии. Храм этот не сохранился, но мраморная посвятительная доска с его фасада с латинской надписью: «Святилище в честь императора Тиберия Понтий Пилат, префект Иудеи, воздвиг и посвятил», была обнаружена в Кесарии итальянскими археологами в 1961 году.) В обеих конфликтных ситуациях Пилат, по свидетельству Филона и Иосифа Флавия, предпочёл обойтись с протестующими без применения боевого оружия: в первом случае солдаты для разгона недовольных использовали дубинки-фусты, во втором имела место лишь угроза применения силы. И в обоих случаях, вникнув в суть разногласий, наместник умел находить разумные компромиссы. Лишь при подавлении настоящих вооружённых мятежей он отдавал приказ легионерам пускать оружие в ход, как, например, в Иерусалиме осенью 28 года или в Самарии в 36-м. По римским представлениям, по оценке Тацита, он действовал как просвещённый и гуманный правитель.
В последующие годы «Пилат насторожённо относился к жителям Иерусалима и старался учитывать настроения толпы», – пишет Ш. Гибсон. По словам Э. Ренана, «опыт стольких столкновений выработал в нём осторожность в отношениях с несговорчивым народом», и в дальнейшем подобных конфликтов у него с жителями Иерусалима не возникало.
Этот солнечный день на кесарийском стадионе, этот миг острого сопереживания людям чужого для него народа, готовым умереть за свою веру в Единого Бога, не прошёл бесследно для будущего евангелиста, хотя тогда он ещё не знал, что тоже уверует в этого Бога и претерпит мученичество за веру. Безоружные люди на арене кесарийского стадиона вспомнятся ему в годы Нероновых гонений, когда на аренах римских цирков будут гибнуть христиане – его собратья по вере. Он будет вспоминать их седым стариком, умирая распятый на фиванской оливе.
Бывают минуты, когда судьба как бы приоткрывает перед нами завесу грядущего, но пророческий смысл увиденного и пережитого становится понятен только тогда, когда предсказанное сбывается. «Я слышу голос моей судьбы», – говорит шекспировский Гамлет. Сама судьба, предначертанная Вышней волей, обращалась к нашему герою в тот день с пророчеством и предвестием о уже близкой, главной в его жизни встрече, которая придаст его земному существованию окончательный абрис и контур, значение и смысл.
Источник: журнал «Наука и религия» №4 2017г.
