Превращение боли в функцию разума. Ольга Балла.

Из сборника научных трудов «На пути к нарративной медицине».

«История культур, – говорит одна из авторов сборника, – могла бы быть написана как история боли». И, пожа­луй, это – одна из тех сторон, с которых эта история осмыслена менее все­го. Особенно на русском языке.

Книга – о взаимоналожениях бо­лезни и речи, тела и слова, предсмыслий и смысла: об обширных областях, образующихся на их пересечении. Но и шире: о пойманности человека – природного существа – выстроенной им самим культурой. О том, как куль­тура ведет человека по путям его соб­ственного тела, оказываясь не то что незаменимым – единственным про­водником по этим путям, неминуе­мым посредником в отношениях че­ловеческой плоти с самой собой. Пе­ред нами — особенная и неотъемлемая часть истории тела и связанных с ним практик: культурная история страда­ний (прежде всего, телесных) и спосо­бов с ними справляться. Хотя бы – ес­ли оказывается невозможным эти страдания устранить – так, чтобы придавать им значение. Выстраивать о них рассказ. Вписывать их в биогра­фию. Обращать в смысловой ресурс.

Культура – сама, со своими услов­ностями, требованиями и запретами, способная становиться источником и боли, и страданий (и об этом тоже го­ворится в сборнике – вспомним хотя бы необходимые практически в каж­дой из культур, в том или ином виде, инициатические страдания, претер­певание которых дает подросшему ре­бенку право считаться полноценным членом социума) – сама же становит­ся средством если и не исцелять их, то делать, по крайней мере, переноси­мыми и осмысленными. И более того: она и сама использует боль – явление, казалось бы, разрушительное и досмысловое, как собственный ресурс.

И ее ли одну? — на этом, горьком и трудном, материале мы имеем, кажет­ся, возможность понять кое-что важ­ное о росте культуры и смыслообразовании вообще: «Боль, – пишет фило­соф Гульнара Хайдарова, с цитаты из которой мы начали этот разговор, – выступает образцом для того, чтобы показать, как происходит обживание неведомого, ужасного».

Ключевое слово здесь – и недаром в цитируемой статье оно повторяется даже с некоторой настойчивостью, дважды на совсем небольшом прост­ранстве текста – «обживание». Удиви­тельно – и достойно исследователь­ской рефлексии, – что культура (че­ловек как культурное существо) обла­дает (трудным, обоюдоострым) даром едва ли не все превращать в дом, включая и то, в чем жить нельзя.

Некоторые, связанные с этим, сю­жеты и прослеживаются в книге. «Мне хотелось бы, – говорит все тот же автор, – предложить считать боль культурным концептом… Вопрос не в том, что специфично человеческого, характерного для человека есть в его пе­реживании боли, а в том, как историче­ски и культурно трансформировались понимание, оценка и отношение к бо­ли, то есть как боль интроецировалась в культуру, переходя из сферы непостига­емого, животного, ужасного в культур­ную практику. <…> что в таких практи­ках универсального и что отличает ту или иную культуру или время. Как про­исходит сублимация боли <…>, превра­щение боли в функцию разума, духа, культуры. Иными словами, как проис­ходит обживание и присвоение боли культурой, но и как культура сама в этом процессе становится».

Текст Хайдаровой «Функции боли в культуре и боль как функциональное расстройство», – я неспроста к нему все время возвращаюсь, – помещен примерно в середине книги. Однако он совершенно определенно прочи­тывается – наряду с открывающим ее предисловием составителя, Виталия Лехциера – как манифест смыслового предприятия в целом (а оно весьма цельное): такая постановка вопросов свойственна всей книге вообще.

Основана она на материалах Рос­сийской междисциплинарной науч­ной конференции «Субъективные смыслы болезни: на пути к нарра­тивной медицине», которую Самар­ский государственный университет проводил в июне 2011 года. «Гумани­тарные проблемы медицинских практик» в современных обществах и стратегии их исследования обсуж­даются здесь учеными из нескольких стран: России, Франции, Болгарии – социологами (среди восемнадцати авторов сборника они вообще со­ставляют относительное большинст­во – представителей других специ­альностей меньше), философами, филологами, психологами и психо­терапевтами. Медики как таковые, представители соматической меди­цины, в сборнике не представлены.

Видимо, потому, что авторов — и ор­ганизаторов замысла – интересовали все-таки не боль и страдание как та­ковые, но их культурная и смысловая судьба, то есть вопросы, по существу, культурно-антропологические.

О смысле заявленного в заголовке выражения «Общество ремиссии» мы узнаем из предисловия. Это один из характерных для мышления второй половины XX века обобщающих диа­гнозов («общество спектакля», «…ри­ска», «…интимности», «…пережива­ний»), поставленный современному социуму в 1995 году, на основе осмыс­ления собственного (и успешного!) опыта борьбы с раком, американским социологом Артуром Франком. «Медикализация жизни, – объясняет смысл термина Виталий Лехциер, – особенно за два истекшие столетия существенно повлияла на содержание и форматы человеческого опыта во всех его интерсубъективных и персо­нальных аспектах». Более того, «изме­нилась сама структура патологии» – «более 70% в ней стали занимать хро­нические болезни» (при том, что ост­рые вроде бы, благодаря успехам ме­дицины, отступили). А добавьте сюда еще и практически всеобщую, в той или иной степени, невротизацию – и мы обнаружим себя в социуме, где «различие больной/здоровый» попро­сту «перестало быть релевантным».

Если Сьюзен Зонтаг в свое время, еще не так, в сущности, давно, писала, что (в изложении В. Лехциера) «человек имеет своеобразное двойное граждан­ство, паспорт от государства здоровых и государства больных, и то и дело пе­ресекает границы этих государств» – то сегодня «теоретики и практики ме­дицины» уже склоняются к тому, что таких, отдельных и суверенных, госу­дарств «на карте человеческого опы­та» вообще больше нет. «Их границы проблематичны именно потому, что стали доминировать болезни хрони­ческие, которые не могут быть изле­чимы, и человек достигает лишь со­стояния ремиссии, то есть состояния, где границу между здоровьем как нор­мой и заболеванием как отклонением от нормы провести невозможно».

Речь, соответственно, идет о том, как человек с этим живет и как, на каких уровнях меняет его такое положение дел – предыдущим векам и иным (неза­падным) культурам не знакомое и со­вершенно ими не освоенное. Да и на­шей-то не очень: осваивать приходится на ходу. Перед нами, по существу, – хро­ники освоения, беглые его конспекты.

А оно нас, да, меняет: В. Лехциер говорит об особом «модерном» опыте болезни. Комментируя американско­го медицинского антрополога и пси­хиатра Артура Клейнмана, он пишет, что характерные для текущей культур­ной эпохи хронические болезни «сра­стаются с биографией, принудитель­но структурируя бытие-в-мире». Ска­зываются, значит, на нашей работе со смыслами – в том числе, и прежде всего, повседневной.

Собственно, именно в связи с этим заходит речь о новой, «нарративной» медицине: нарратив, в котором боль­ной-хроник размещает толкования своих состояний – «универсальный способ придания смысла опыту».

Именно в рамках рассказываемых — врачам, близким, «коллегам по не­счастью» – историй он отвечает себе на вопросы: «что со мной происхо­дит?», «что все это значит?», «что те­перь будет?» и «как с этим жить?». И смыслы, которые больной придает своему страданию, – разумеется, час­то отличные от интерпретаций, пред­лагаемых пациенту врачом «в рамках лечебной практики», и те сюжеты, в которые он их укладывает, – «стано­вятся не только этически, но и тера­певтически значимы». Их терапевти­ческий потенциал и намерена ис­пользовать нарративная медицина (этот термин предложила врач и од­новременно филолог Рита Шэрон — один из идеологов «нарративного по­ворота» в соматической медицине, идеям, «светлой утопии» которой в книге посвящена отдельная статья Виталия Лехциера).

Разделов в сборнике четыре. Пер­вый – «Общество ремиссии: методо­логия, проблемы, практики» – посвя­щен общим проблемам, занимающим исследователей в этой области, и предлагаемым путям их решения. По­мимо уже не раз упоминавшегося размышления философа о функции боли в культуре, здесь обсуждаются и чисто медицинские взгляды на про­блему – правда, с культурологических позиций. Психологи Александр Тхостов и Анна Нелюбина на модели сер­дечно-сосудистых заболеваний де­монстрируют, как устроены «обыден­ные представления о болезни», как эти представления включаются «в структуру идентификации пациента и врача» и в какой мере они способны быть «предиктором выбора пациен­том способа лечения». Философ Дми­трий Михель представляет медицин­скую антропологию как область зна­ний. Филолог и лингвист Виктория Жура рассматривает, как «в ходе ме­дицинской коммуникации» выгова­риваются и взаимодействуют «карти­ны мира врача и пациента». Философ Нина Ковалюнус анализирует, как располагается «болезнь в пространст­ве медицинского дискурса», а болгар­ский социолог Божидар Ивков рас­сматривает «нарратив хронического больного» как «траекторию страда­ния». Наконец, философ Ирина Ми­хель раздумывает о «роли биоэтики в обсуждении вопроса о ресурсах и гра­ницах биомедицины в лечении хро­нических заболеваний».

Второй раздел – «Болезнь, рассказ и медицинские институты: теория и эмпирические исследования» – отдан собственно нарративной медицине, способам и смыслам «рассказыва­ния» болезни, превращению своих отношений с нею в выговариваемый сюжет. Здесь философ Виталий Лех­циер рассказывает о нарративной ме­дицине как замысле и его реализации (и размышляет о том, не утопичен ли этот замысел), социологи Елена Здравомыслова и Анна Темкина – о том, как складывается и чему способ­ствует «Доверие и сотрудничество врача-гинеколога и пациентки». Их коллега Анна Готлиб представляет ис­следование, посвященное «субъек­тивным смыслам болезни» и «их реа­лизации в отечественных медицин­ских практиках». Андрей Андреев, то­же социолог, анализирует пережива­ние и выговаривание ВИЧ-инфици­рованными собственной жизни на материале проведенных с такими людьми нарративно-биографических интервью, а филолог и лингвист Еле­на Слоева, врач-психотерапевт Дарья Смирнова и психолог Наталия Кув­шинова – особенности «речевого по ведения пациентов с невротическими депрессиями».

Отдельный интерес представляет третий, «филологический» раздел – «Медицина в зеркале литературы». Ес­ли первый раздел знакомил нас с виде­нием смыслов болезни медиками в све­те их практических задач и философа­ми – в свете задач теоретических, а во втором шла речь о том, как болезнь и сопутствующие ей медицинские прак­тики интерпретируются и интегриру­ются массовым, повседневным, обще­культурным сознанием с его стереоти­пами и тяготениями, то здесь авторы рассматривают, как та же задача выпол­няется на более высоких, более «арти­кулированных», но не специализиро­ванно-медицинских уровнях культур­ного здания. Филолог, культурный ант­рополог, историк культуры Константин Богданов посвящает исследование – «Зубодеры-ораторы, зубоскалы-писа­тели» – тому, какой представала «сто­матология в русском фольклоре, лите­ратуре и массовой культуре XVIII-XIX веков». Его французская коллега Ната­лья Сакрэ рассматривает, какое отра­жение находили в русской литературе своего времени медицинские теории позапрошлого столетия.

И, наконец, в последнем, четвертом разделе – «Переводы» – нам представ­лен образчик зрелой западной рефлек­сии обсуждаемого в книге круга тем.

Перевод тут, собственно, один, зато принципиальный: заключительной главы известного сборника «Narrative and the cultural construction of illness and healing», выпущенного издательством Калифорнийского университета (США) «на основе материалов Гар­вардского Пятничного Утреннего се­минара по медицинской антрополо­гии», в котором, по словам В. Лехциера, участвовали выдающиеся предста­вители этой области знания. Текст принадлежит соредакторам сборника и авторам нескольких из вошедших в него статей Черил Маттингли и Линде Гарро. Подводя итоги состоявшемуся в их книге разговору, сопоставляя аргу­менты как в пользу «новой нарра­тивной антропологии», так и против нее, – они одновременно вводят чита­теля «в тот круг вопросов, который об­суждается сегодня в нарративной фи­лософии медицины» – это, «напри­мер, роль нарративов в клинической практике и педагогике, значение пациентских нарративов болезни в процес­се лечения, соотношение нарратива и культуры, нарратива и жизненного опыта». Словом, все то, о чем русско­язычный читатель только что имел возможность составить себе представ­ление и на отечественном материале в предыдущих трех разделах.

И это тем более важно, что в неко­торой общей сумме заявленных пред­ставлений читатель, безусловно, нуж­дается, – а в нашем сборнике итоги разговора, в отличие от его американ­ского прецедента, не подводятся. Что, впрочем, и понятно: ведь разговор, по существу, только в самом начале – особенно в смысле выработки обще­го, «стереоскопического» взгляда представителей разных областей ме­дицинского и гуманитарного знания об отношениях человека и болезни.

Речь еще не идет – и, надо думать, если подойти к делу основательно, зайдет еще нескоро – о большой и связной истории культурной адапта­ции телесных страданий. Пока можно говорить лишь о ее фрагментах; о на­щупывании отдельных ее – мысли­мой – известных нам сегодня, акту­альных для нас сегодня чувствитель­ных точек. Авторы сборника предпри­нимают серию первоначальных экс­педиций на культурную территорию болезни, – проблематизирующих, ставящих вопросы, размечающих тер­риторию возможных исследований.

А главное, они дают понять, что исто­рия культурного освоения болезней важна не просто исследовательски, но общечеловечески. Она, прежде всего, – о том, что мы (ни одному из которых не миновать ни болезни, ни страдания) должны – и, самое важное, можем! – превращать боль в функцию разума.

Делать смысл из досмыслового, из от­рицания смысла, из его невозможнос­ти, из мучительного, из того, что разру­шает нас и не считается с нами. Хотя бы уже потому, что его больше – почти? – не из чего делать.

Источник: журнал «Знание – сила» №1, 2014 год.

                   «На пути к нарративной медицине». Сборник научных трудов. Под общей     редакцией В.Л. Лехциера.  

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *