Интерес к творчеству этого писателя с годами не иссякает. Тиражи его произведений по-прежнему огромны. По его романам снимаются фильмы, телеспектакли и даже мюзиклы. После Шекспира он признан вторым по силе воображения писателем в английской литературе. Его учениками считали себя такие разные писатели, как Достоевский, Кафка, Фолкнер, Пруст.
Слава пришла к Чарльзу Диккенсу в 24 года и не покидала его до последнего часа. Он не страдал от недостатка самомнения и называл себя, пусть и с известной долей иронии, «неподражаемым».
Характер его был соткан из парадоксов. Он мог быть безудержно добрым и столь же неумеренно нетерпимым даже с близкими и друзьями. Человек безупречного литературного вкуса, он повергал современников в ужас покроем и сочетанием цветов в своей одежде. Он, певец и оплот семейного очага, расстался с женой после двадцати с лишним лет совместной жизни и сделал свой семейный скандал достоянием общественности. Женские образы вообще не очень-то удавались ему. Но куда хуже было то, что он и в жизни плохо понимал слабый пол и совершал неверный выбор. За это великому писателю пришлось дорого поплатиться.
Чарльз Диккенс родился 7 февраля 1812 года в Портсмуте, в семье мелкого чиновника морского ведомства.
Джон Диккенс был человеком добрым и порядочным, но в то же время, довольно безалаберным и беспечным. Стремление жить не по средствам в сочетании с пристрастием к хорошему джину и виски заставляло его делать долги, и это до поры до времени сходило ему с рук.
Мать будущего писателя также не обладала достаточной практичностью в житейских делах.
Обстоятельства службы требовали от Джона Диккенса частых переездов. В 1814 году семья переселилась в Лондон, а тремя годами позже в небольшой городок Чатэм. Годы, проведенные там, стали самым счастливым временем детства будущего писателя. Чарльз был довольно болезненным ребенком, его часто мучили желудочные колики, и потому он редко играл с другими детьми.
Но нрав у него был открытый и жизнерадостный. Он обожал прогулки с отцом по улицам Чатэма, посещение таверн и пабов, где, водруженный на стол, он пел комические песенки или декламировал стихи. Отец кроме поэзии любил и театр, и под его влиянием Чарльз пристрастился к театральным представлениям. Затаив дыхание, смотрел он в королевском театре Рочестера трагедии Шекспира.
Читать и писать мальчик научился у матери. Она же учила его латыни.
Впрочем, регулярно заниматься с ним она не могла — отвлекали заботы об очередном новорожденном. В общей сложности миссис Диккенс произвела на свет восьмерых детей, правда, двое из них умерли в младенчестве. Чарльз коротал время за книгами. Он с наслаждением читал Смоллета, Филдинга, Голдсмита, сказки «Тысяча и одна ночь». Но больше всего ему нравились «Дон Кихот» Сервантеса и «Робинзон Крузо» Дефо. С большой охотой он начал посещать начальную школу.
Увы, золотым дням в Чатэме вскоре суждено было закончиться.
В 1823 году семья переехала в Лондон. Джон Диккенс, «забывший» расплатиться с большинством своих чатэмских кредиторов, поначалу чувствовал себя в столице, как рыба в воде. Однако постепенно положение семьи стало ухудшаться. Жалования катастрофически не хватало.
А когда возвращения долгов потребовали не только старые чатэмские кредиторы, но и новые лондонские, перед Джоном явственно замаячили зловещие очертания стен долговой тюрьмы. Вскоре он действительно был заключен в печально известную тюрьму Маршелси, а через полгода к нему, забрав всех детей, кроме Чарльза, переселилась и миссис Диккенс, ибо закон допускал, чтобы семья заключенного за неуплату долгов могла находиться вместе с ним — таким образом экономились расходы на жилье. Двенадцатилетний Чарльз, до этого метавшийся по Лондону в попытках распродать или сдать в ломбард оставшееся имущество, теперь обитал в жалкой каморке в Кэмден-Тауне.
Чтобы заработать себе на жизнь, с раннего утра до позднего вечера он, изнемогая от усталости, трудился на фабрике по производству ваксы, запечатывая на складе банки с готовой продукцией. Шесть месяцев на фабрике были временем позора и страданий, Чарльз чувствовал себя униженным, покинутым, лишенным всякой надежды.
До конца жизни он не мог забыть этого унижения.
Небольшое наследство, полученное после смерти матери Джона Диккенса, спасло семью. Долги были уплачены. Отец забрал Чарльза с фабрики и определил в частную школу, где он проучился более двух лет. Это были, несомненно, счастливые годы.
Чарльз учился с упоением. Его любили за веселый и приветливый нрав, за остроумие и выдумки. Он строчил статьи в выпускаемую им школьную газету, был душой любительских спектаклей, для которых сам писал пьесы в стихах и прозе. В пятнадцать лет он окончил школу. Ни о каком колледже мечтать не приходилось, нужно было работать и помогать семье. Сначала Чарльз получил место рассыльного в одной из юридических контор, потом — клерка, а затем, в совершенстве овладев стенографией, стал судебным репортером.
Запас жизненных впечатлений, полученных им за эти три года, позднее очень пригодился ему. Каждое заседание суда было своего рода спектаклем, сценой, на которой разыгрыва-лась драма или комедия. Однако как раз в эти годы он начинает мечтать о другой сцене, настоящей, ярко освещенной огнями рампы. И он не только мечтал об актерской карьере, но готовился к ней, брал уроки у актера-профессионала, обучавшего его искусству говорить и держаться на сцене. Наконец Чарльз обратился в театр «Ковент-Гарден» с просьбой устроить ему прослушивание, однако в назначенный день он серьезно заболел и не смог явиться в театр, а к началу нового сезона стал уже преуспевающим парламентским ре-портером, так что с мыслями о театральной карьере пришлось распроститься. Теперь Чарльз был полон честолюбивых планов преуспеть в жизни. У него были для этого веские причины — молодой человек не на шутку влюбился. Ее звали Мария, Мария Биднелл. Она была дочерью директора довольно крупного банка. Поклонение молодого человека льстило Марии, но, разумеется, у нее и в мыслях не было стать женой захудалого стенографиста. Другое дело, проводить с ним время, кокетничать, сводя с ума своим непостоянством.
Сказать, что в девятнадцать лет Чарльз был мил, значит, ничего не сказать. Он был ослепителен, обладал невероятным обаянием, отличался какой-то необыкновенной, почти девичьей красотой и обожал пускать пыль в глаза. Но при этом испытания, перенесенные в детстве, не прошли для него даром, и ни один молодой человек не мог похвастаться более твердой волей. Увы, родители Марии не сумели по достоинству оценить молодого человека, и Чарльзу, в конце концов, было вежливо указано на дверь.
Им еще суждено будет встретиться, и спустя много лет Диккенс напишет Марии: «Для меня совершенно очевидно, что пробивать себе дорогу из нищеты и безвестности я начал с одной неотступной мысли — о Вас».
Чувство к ней он сохранит в своем сердце на долгие годы, и увековечит ее в галерее женских портретов, самых прелестных и самых беспощадных в английской литературе.
Отвергнутый Марией Биднелл, Диккенс почувствовал настоятельную потребность забыть об этом и занять свою голову чем-то полезным для себя. Он обладал неуемной энергией и вскоре уже имел солидный побочный заработок, печатаясь в нескольких газетах и журналах.
Летом 1834 года внимание читателей привлекли блестящие очерки и рассказы некоего автора, писавшего под псевдонимом «Боз». В среде журналистов очень скоро стало из-вестно, что репортер Чарльз Диккенс и есть «тот самый Боз», автор нашумевших скетчей. Начинающий писатель в качестве псевдонима взял прозвище своего младшего брата. А затем… Затем Диккенсу было предложено написать текст к серии рисунков, изображающих похождения группы джентльменов, отравившихся попутешествовать, поохотиться, поудить рыбу и из-за собственной нерасторопности попадающих во всяческие переделки. Приключения должны были выходить частями, ежемесячно, причем тексту отводилась второстепенная роль.
Диккенсу, однако, удалось убедить издателей, что в задуманной серии решающее слово должно принадлежать автору текста — от этого выиграет весь проект. И он оказался прав. Новый роман «Записки Пиквикского клуба» буквально покорил Англию. Если первая его часть была напечатана всего в четырехстах экземплярах, то уже с пятого выпуска тираж стал расти с головокружительной быстротой, достигнув сорока тысяч экземпляров в месяц.
К осени 1836 года Пиквик пользовался в Англии большей популярностью, чем премьер-министр. Появились «пиквикские» шляпы, пальто, трости, сигары. Именами героев называли любимых питомцев — собак и кошек.
Чарльз получил за роман раз в десять меньше, чем издатели, и все-таки его доля была весьма значительна. Теперь он мог не только взять на свое обеспечение родителей, братьев, сестер, но даже … жениться.
Быть любимым — вот в чем заключалась основная потребность натуры Диккенса. Марию Биднелл он любил неистово, и можно было почти наверняка предположить, что первая женщина, которая ответит на его чувство, станет его женой. Этой женщиной оказалась Кейт Хоггарт, дочь довольно известного журналиста и литератора, девушка тихая, сдержанная, покладистая. Она была очень миловидна: синие глаза, чуть вздернутый носик, прелестная улыбка, яркие сочные губы, довольно статная фигура. Чарльз сразу же покорил Кейт. К сожалению, ни он, ни она в то время не понимали, что это был только отзвук его бурной страсти к Марии Биднелл. Диккенс играл роль влюбленного столь самозабвенно, что Кейт невольно поддалась вихрю его чувств. Чарльз обладал страстным темпераментом и, судя по всему, испытывал к ней сильное влечение. В то же время он на удивление мало считался с нею, как с самостоятельной личностью, и уже до свадьбы командовал и капризничал. Первая размолвка произошла через три недели после обручения. Чарльз обиделся на невесту за то, что она проявляла свою любовь не так пылко, как ему хотелось бы. Они обвенчались в церкви св. Луки в Челси 2 апреля 1836 года, через два дня после выхода в свет первой серии «Пиквика».
Хотя в двадцать пять лет Диккенс еще не сложился в зрелого мастера, каким стал впоследствии, как сильная личность и деловой человек он уже сформировался. С того самого момента, когда он впервые познал успех, приносящий деньги, Чарльз твердо намеревался получить все, что ему причитается. Он был безжалостен с издателями. Если надо было разорвать договор, он его разрывал. Лишения юности закалили его волю. Он умел мастерски торговаться, прекрасно понимая, каким источником наживы его творчество стало для издателей, и обладал способностью убеждать себя в собственной правоте, когда речь шла о делах.
Появление «Оливера Твиста» окончательно укрепило славу Диккенса. «Оливер» завоевал ему нового читателя. Роман разительно отличался от предыдущего, и почти невозможно было представить, что обе книги принадлежат одному автору.
В свою работу Диккенс вкладывал гораздо больше непосредственного чувства, чем размышлений. Вот почему он иногда не представлял себе заранее, как закончится какой-то эпизод, как будет развиваться тот или иной характер, и, встав из-за стола после долгой работы, сам удивлялся тому, какой оборот приняли события, причем удивлялся так же, как самый неискушенный из его читателей.
Прирожденный актер, Чарльз жаждал аудитории и взял за правило читать каждую вещь друзьям, прежде чем ее напечатать.
Вслед за «Николасом Никльби», уже первый выпуск которого превзошел самые удачные серии «Пиквика», Диккенс отдал в печать свой новый шедевр — «Лавку Древностей», героиню которого, маленькую Нелл, некоторые критики тех дней ставили в один ряд с шекспировскими Джульеттой, Дездемоной и Корделией. Над ее злоключениями обли-вались слезами не только жители туманного Альбиона, но и суровые обитатели Нового Света. Когда пароход, на борту которого плыл в Америку последний выпуск романа, прибыл в Нью-Йорк, толпы народа встретили его на набережной дружным ревом: «Маленькая Нелл жива?» Горестные стоны оглашали прерии, когда книга попадала в руки ковбоев. На калифорнийских рудниках под мерцающими звездами над горестной историей о несчастной девочке вздыхали закоренелые убийцы, грабители и насильники.
А Диккенс продолжал с поистине бешеной энергией работать над новыми произведениями. Но если он умел трудиться, не жалея себя, то отдыху он тоже отдавался без остатка. Летними месяцами между 1836 и 1840 годами, живя у моря, он с семьей, родственниками жены и друзьями устраивал экскурсии, спортивные состязания, купания. Играли в крикет и в волан, в бильярд, запускали воздушные шары.
Юношеское увлечение театром так и не прошло. Уже будучи признанным писателем, Диккенс со всей страстью своего неукротимого темперамента отдавался любительским постановкам, и не только с удовольствием играл сам, но и ставил спектакли.
Впрочем, он умел и любил играть не только на сцене. Порой и в жизни устраивал представления, которые ставили в тупик окружающих. Причем играл так самозабвенно, что иногда, должно быть, и сам забывал, где реальность, а где выдумка. Предлогом для одной такой выходки послужило бракосочетание королевы Виктории и принца Альберта в февра-ле 1840 года. Притворяясь, что без памяти влюблен в королеву, Чарльз писал своему близкому другу: «Я просто не помню себя от горя, ничего не могу делать … Уж не отравиться ли, не повеситься ли в саду на груше, не отказаться ли от пищи, не уморить ли себя голодом?» Другому приятелю он сообщал, что ходит по Лондону, набив карманы фотографиями королевы, над которыми «тайно и горько рыдает». Казалось бы, ясно, что все это лишь шутка, однако Диккенс вел на эту тему столь же нелепые разговоры так часто, что многие стали подумывать, не сошел ли он с ума. Для бедной жены это стало настоящим испытанием. К счастью, она понимала, что человек с актерским темпераментом должен время от времени устраивать себе разрядку. Так оно и случилось, вскоре Диккенс и думать забыл о своей «несчастной любви».
В начале зимы 1842 года они с женой отправились в путешествие по Соединенным Штатам. Американцы устроили писателю триумфальную встречу. Толпы народа приветствовали его на улицах, в театрах ему устраивали овации. Он потерял счет балам, обедам и торжественным собраниям, которые давались в его честь. Ему прислали приветствия гу-бернаторы почти всех штатов, его принял сам президент Тайлер. Где бы он ни появлялся, женщины старались выпросить у него прядь волос на память, но, не желая возвращаться на родину в парике, он отделывался автографами. Впрочем, некоторых рафинированных янки шокировали чересчур яркие расцветки жилетов гостя и покрой его совершенно фантастических галстуков.
Однако это обвинение в вульгарности было всего лишь цветочками по сравнению с той свистопляской, которая поднялась в прессе после одного заявления писателя. Дело в том, что международного авторского права в те годы еще не существовало. Едва очередной выпуск диккенсовского романа появлялся в Америке, издатели набрасывались на него, печатали с лихорадочной быстротой тысячами экземпляров и клали в карман вырученные деньги, не считая нужным послать хотя бы несколько слов благодарности автору.
Слова Диккенса о том, что какую-то долю огромных прибылей, которые американским издателям приносят английские книги, не мешало бы уделить тем, кто их написал, вызвали лютую злобу заокеанской прессы. Диккенса обвинили в корыстолюбии и прочих смертных грехах. И все-таки подавляющее большинство американцев продолжало оказывать писа-телю самый сердечный прием.
Вернувшись в Англию, Чарльз снова включился в круговерть работы. Он уже простился с молодостью и вступил в ту полосу жизни, которая будет длиться до конца, полосу неутолимой неудовлетворенности. Его постоянно преследовало ощущение, что он чем-то обделен, что имеет меньше, чем заслуживает.
На первый взгляд, это выглядело абсурдно. Ведь у него было все, чтобы ощущать себя счастливым — деньги, слава, здоровье, возможность путешествовать, наконец, дети. Пер-вого ребенка Кейт родила в январе 1837 года. За следующие двадцать лет она родила еще девятерых. Диккенс обожал детей и был им больше товарищем, чем отцом. А если кому-нибудь из них случалось заболеть, он ухаживал за ними лучше всякой няньки. Не только часами просиживал у их кроваток, но и знал, что нужно делать в минуты опасности.
Впрочем, сила воли, пронизывавшая все его существо, делала его в некоторых отношениях семейным деспотом. В доме все было подчинено его вкусам и прихотям. Обеды устра-ивались там, где велел он, комнаты обставлялись по его указаниям, все поездки предпринимались по его воле. Не будь он добр по природе, их семейная жизнь была бы на редкость тяжела. Ведь и так Кейт и детям часто приходилось одергивать себя, как будто они не у себя дома, а в гостях. Разумеется, сильнее всех страдала Кейт, она понимала, что, несмотря на внешнее благополучие, их брак не задался с самого начала.
Да и могло ли быть иначе? С первых же дней Диккенс дал ей почувствовать, что она всего лишь жена-заместитель. Тень Марии Биднелл постоянно витала где-то рядом, мешая разглядеть достоинства жены. Да и велики ли они были, эти достоинства, с его точки зрения? Да, она была дружелюбна и нежна, любила детей и пеклась об их здоровье. Она сопровождала мужа в поездках по миру, которые терпеть не могла, напрягая память и портя себе нервы, выступала в его спектаклях. С другой стороны, она была не особенно умна и не сумела стать ему другом.
Уже в первые годы после женитьбы Чарльзу стало с ней скучно, она раздражала его, но при этом он не допускал и мысли, что тут не только ее вина. Меланхолический темперамент не позволял Кейт делить его лихорадочную активность. Вот если бы на ее месте оказалась Мария Биднелл, порой мечтал он. Что ж, пути Господни неисповедимы. В феврале 1855 года Диккенс получил письмо от некой миссис Винтер. Эту фамилию, как оказалось, носила теперь Мария. Возникший перед ним из небытия образ первой любви вселил в него надежду, что, быть может, Марии все-таки суждено стать его путеводной звездой. Чарльз ответил, что ничего не забыл, его письмо было взволнованным, интимным, обещающим.
Мария теперь видела, как много она потеряла, отвергнув любовь Диккенса. Впрочем, дружба с таким знаменитым писателем тоже дорогого стоила. Их переписка продолжалась до тех пор, пока не произошла встреча, на которой настаивал Чарльз. Он, должно быть, не поверил своим глазам, увидев мечту своей юности в образе сильно располневшей и удруча-юще глупой дамы, и поспешил как можно скорее «выйти из игры». Письмо, которое Диккенс отправил ей, носило характер почти комический: «Я уезжаю, чтобы обдумать, а что — и сам не знаю. Куда, надолго ли — Бог весть». Все ее дальнейшие попытки сблизиться с ним оказались тщетными. Зато писатель, работавший в то время над своим очередным романом «Крошка Доррит», вывел там Марию в образе пустой и болтливой Флоры Финчинг. И все же мысли о недосягаемом счастье не оставляли его. В начале 1858 года Диккенс подготовил ряд благотворительных спектаклей и для участия в них пригласил трех профессиональных актрис. Одной из них, Эллен Тернан, и суждено было сыграть важную роль не только в диккенсовском спектакле, но и в его жизни, кардинально изменив ее. Восемнадцатилетняя Эллен была талантливой актрисой и весьма милой девушкой, в то же время характер у нее был довольно твердый. Диккенс питал к ней восторженную любовь, любовь человека, который пытался вернуть радостное возбуждение, испытанное в двадцать лет с Марией Биднелл. Кейт узнала об увлечении мужа случайно, получив от ювелира счет за браслет, украшенный драгоценными камнями, который он подарил Эллен. Кейт горевала, возмущалась, утопала в слезах. Под влиянием родственников она решила, что они с Чарльзом должны разъехаться. Ее родные распустили слух, что Эллен — его любовница (в то время это было еще не так). Диккенс пришел в ярость и заявил, что не даст жене ни гроша, если ее родные не откажутся от клеветы, причем засвидетельствуют свой отказ документально. Тем пришлось согласиться. Писатель и дальше действовал, словно в помешательстве. Он опубликовал в прессе заявления, в которых утверждал, что разрыв с женой был необходим, но доброволен. Казалось, ему совершенно изменил здравый смысл. Он стремился убедить своих читателей в том, что всегда был безупречным и таковым остал-ся. Ему казалось, что публичные объяснения послужат преградой для сплетен. Но он ошибался: слухи продолжали множиться, и в конце мая 1858 года обе стороны подписали договор, согласно которому Кейт выделялось довольно щедрое пожизненное содержание. Диккенс отдавал ей один из своих домов, где она должна была поселиться со старшим сыном. Все другие дети остались с отцом.
Все это время от Эллен он большой моральной поддержки не получал. Вскоре она, в самом деле, стала его любовницей, очевидно, не выдержав натиска его неукротимой натуры, а возможно, и не устояв перед соблазном мирских благ. Диккенс устраивал ее на разных тайных квартирах в пригородах Лондона и посещал, соблюдая все правила конспирации. Так продолжалось более десяти лет, почти до самой смерти писателя. Судя по всему, Эллен не испытывала к нему физического влечения и уже в зрелом возрасте с неприятным чувством вспоминала о времени, прожитом с ним.
Еще в начале своей писательской карьеры Диккенс иногда в благотворительных целях выступал перед зрителями с чтением своих произведений. Теперь он решил возобновить эти публичные выступления, но уже с целью зарабатывать деньги, и разъезжал по всей стране. А в 1867–1868 годах совершил турне по Америке. Зарабатывал он не меньше, чем театральная «звезда» в те дни. Тысячи и тысячи людей съезжались на его концерты и не могли попасть на них из-за нехватки мест.
Его встречали громом оваций. Толпы народа ждали на улице, чтоб хотя бы коснуться рукава его пальто. Со временем он выучил весь свой репертуар наизусть, так что мог высту-пать без книги. Собственно говоря, его выступления нельзя было назвать «чтением». Это было в высшей степени театрализованное представление, в котором выступал один актер, способный перевоплощаться во множество различных образов.
Его голос, выражение лица, осанка, манеры менялись до неузнаваемости с молниеносной быстротой, и он на глазах у всех превращался в другого человека.
Да, выступления приносили ему огромное удовлетворение, были чрезвычайно выгодны в финансовом отношении, но напряжение, связанное с ними, крайне пагубно отражалось на его здоровье.
Последнее его выступление состоялось 13 марта 1870 года в лондонском Сент-Джеймс-Холле. Диккенс понимал, что больше не сможет появляться перед публикой. На чтении присутствовал его врач, а старший сын сидел у края стола, чтобы не дать отцу упасть, если он потеряет сознание. Закончив выступление, Диккенс услышал аплодисменты в последний раз. Он заплакал, а потом обратился к зрителям со словами любви и признательности и ушел со сцены. Шквал аплодисментов заставил его вернуться. Он снова заплакал, произнес еще несколько прощальных слов и снова покинул сцену. На этот раз навсегда.
В своем имении в Гэдсхилле Диккенс продолжал работать над своим последним романом «Тайна Эдвина Друда». 8 июня 1870 года во время обеда ему вдруг стало плохо, и он оказался на полу. Это было сильное кровоизлияние в мозг. А вечером следующего дня Диккенс скончался, так и не приходя в сознание. Говорят, что за минуту до того, как он испустил дух, по щеке его скатилась слеза.
Его похоронили в Вестминстерском аббатстве. Прах Диккенса покоится рядом с могилой Шекспира.
Источник: журнал «Смена» №1 2021г.
