25 октября – день памяти Петра Ильича Чайковского. Большинство его сочинений написаны в минорной тональности. Поэтому об этом великом композиторе трудно говорить в мажоре. И не случайно в его произведениях часто звучит тема Рока. Попытаемся понять – почему…
Русский реквием
В августе 1893 года умер старый друг Чайковского, Алексей Апухтин. Великий князь Константин Константинович Романов, публиковавший свои стихи под псевдонимом К.Р ., предложил композитору почтить память поэта, сочинив музыку к стихотворению Апухтина «Реквием». В нём есть такие пронзительные строки:
…С воплем бессилия, с криком печали
Жалок и слаб он явился на свет,
В это мгновенье ему не сказали:
Выбор свободен – живи или нет.
С детства твердили ему ежечасно:
Сколько б ни встретил ты горя, потерь,
Помни, что в мире всё мудро, прекрасно…
Кто так устроил, что страсти могучи,
Кто так устроил, что воля слаба?..
Только что тихие дни засияли
– Смерть на пороге… откуда? зачем?
С воплем бессилия, с криком печали
Он повалился недвижен и нем.
Вот он, смотрите, лежит без дыханья…
Боже! к чему он родился и рос?
Эти сомненья, измены, страданья,
– Боже, зачем же он их перенёс?
Скоро нещадное, грозное тленье
Ляжет печатью на нём роковой…
Дай ему, Боже, грехов отпущенье,
Дай ему вечный покой!..
Да, реквием сильный! Однако Чайковский, к тому времени уже написавший «Литургию святого Иоанна Златоуста» и «Всенощное бдение», ответил отказом: «“Реквием” Апухтина я прочёл несколько раз, вполне обстоятельно обдумал большую или меньшую пригодность его к музыке и пришёл, в конце концов, к отрицательному решению вопроса… Общее настроение этой пьесы, конечно, подлежит музыкальному воспроизведению, и настроением этим в значительной степени проникнута моя последняя симфония (особенно финал).
Но если перейти к частностям, то многое в этом стихотворении Апухтина, хоть и высказано прекрасными стихами, музыки не требует, даже скорее противоречит сущности её. Например, такие стихи как: “В это мгновенье ему не сказали: выбор свободен – живи или нет”, “С детства твердили ему ежечасно” и т.д ., и т.д . Вся эта тирада проникнута пессимистическим отношением к жизни, эти вопросы: “К чему он родился и рос?” и т. п., всё, что отлично выражает бессилие человеческого ума перед неразрешимыми вопросами бытия, не будучи прямым отражением чувств, а скорее формулированием чисто рассудочных процессов,– трудно поддаётся музыке… Есть и ещё причина, почему я мало склонен к сочинению музыки на какой бы то ни было Реквием, но я боюсь неделикатно коснуться Вашего религиозного чувства. В «Реквиеме» много говорится о Боге-судье, Боге-карателе, Боге-мстителе?!! Простите, Ваше Высочество, – но я осмелюсь намекнуть, что в такого Бога я не верю, или, по крайней мере, такой Бог не может вызвать во мне тех слёз, того восторга, того поклонения перед Создателем и Источником всякого блага, которые вдохновили бы меня».
К моменту обращения великого князя Чайковский окончил ту самую «последнюю» симфонию, ещё не догадываясь, что она и в самом деле окажется финальной. Вначале он планировал сочинить оптимистическое произведение под названием «Жизнь», но создал симфонию, которая известна всему миру как «Патетическая», № 6.
В истории со стихотворением Апухтина поразительно всё. И то, что Константин Романов невольно повторил «чёрного человека», заказавшего Requiem Моцарту, которого Чайковский боготворил и называл «Христом музыкальным» (хочется сказать, что в таком случае он сам – музыкальный апостол Пётр). И то, что, несмотря на формальный отказ, Пётр Ильич уже стал автором реквиема самому себе: так восприняла публика 6-ю симфонию после смерти её автора. И то, что, подобно легенде об отравлении Моцарта, родилась версия отравления Чайковского.
Племянник композитора Юрий Львович Давыдов, сын его младшей сестры Александры Ильиничны, писал о кончине дяди: «24 октября (1893 года.– С. Л.) меня вызвал Александр Николаевич Литке (родственник Чайковских, двоюродный племянник братьев Давыдовых. – С. Л.). Вошёл он очень встревоженный, усталый и, волнуясь, рассказал, что деятельность почек прекратилась полностью и что врачи хотят посадить дядю в ванну в надежде вызвать их действие и сильным потом побороть начавшуюся уремию… Пётр Ильич часто впадал в бессознательное состояние и в бреду много говорил <…>, что в голове у него столько ещё планов и замыслов, частично уже оформившихся в его сознании… Вспоминал отца, мать, детство, всех нас и многих друзей, в том числе Надежду Филаретовну фон Мекк, своего “лучшего друга”, высказывая чувство обиды, что она от него отвернулась. Чаще всего в его бреду фигурировала “проклятая курноска”, как он называл смерть, и он гнал её от себя. Когда Пётр Ильич приходил в сознание, то очень сокрушался тем, что причиняет столько хлопот всем окружающим, всех жалел, извинялся и благодарил…
Утренние газеты сообщили о кончине Петра Ильича. Как ни был я подготовлен к этому, всё же весть эта как громом поразила меня. Закатилось солнышко – дядя, скончался гениальный творец звуков, умер дивный, отзывчивый человек… Но на страницах некоторых газет, а главным образом в устной молве, появились сомнения в причине смерти. Стали поговаривать об отравлении, самоубийстве и прочей нелепице… Всё это вздор.
Я с полной уверенностью свидетельствую, что болезнь, уложившая Петра Ильича в могилу, была самая настоящая холера с последующим осложнением на почки, вызвавшим уремию, с которой расслабленный организм не смог справиться. Уремия и есть отравление крови мочой, – не это ли породило ложные слухи?»
История сохранила предсмертные слова великих личностей. Леонардо да Винчи сожалел: «Я оскорбил Бога и людей! Мои произведения не достигли той высоты, к которой я стремился!». Танцовщик Вацлав Нижинский, писатель Анатоль Франс и революционер Джузеппе Гарибальди прошептали одно и то же слово: «Мама!». Оноре де Бальзак вспоминал одного из героев своей «Человеческой комедии», талантливого доктора Бьяншона: «Он бы меня спас…». Чайковский произнёс: «Надежда!.. Проклятая!» Неужели композитор проклял своего лучшего друга? Или, может быть, надежда обманула?.. Та, которая…
Надежда умирает последней
Надежда Филаретовна фон Мекк (в девичестве Фраловская, встречается вариант «Фроловская»), безусловно, заслуживает звания «железная женщина»: не только потому, что она стала железнодорожным магнатом, но и за то, что родила 18 детей. Богатая многодетная дама была влюблена в искусство и 13 лет финансировала Чайковского, что позволило композитору всецело отдаться творчеству.
Крайне ранимый и неуверенный в себе, он нашёл в своей меценатке родственную душу, открывшись ей в одном из писем (переписка Чайковского с фон Мекк – это более 1200 посланий): «Вы совершенно правы, Надежда Филаретовна, предполагая, что я в состоянии вполне понять особенности Вашего духовного организма. Смею думать, что Вы не ошибаетесь, считая меня близким себе человеком… Уж одно то, что мы страдаем с Вами одною и тою же болезнью, сближает нас. Болезнь эта – мизантропия, но мизантропия особого рода, в основе которой вовсе нет ненависти и презрения к людям. Люди, страдающие этой болезнью, боятся не того вреда, который может воспоследовать от козней ближнего, а того разочарования, той тоски по идеалу, которая следует за всяким сближением. Было время, когда я до того подпал под иго этого страха людей, что чуть с ума не сошёл. Обстоятельства моей жизни сложились так, что убежать и скрыться я не мог. Приходилось бороться с собой, и единый Бог знает, чего мне стоила эта борьба. Теперь я уже вышел настолько победителем из этой борьбы, что жизнь давно перестала быть невыносимой. Меня спасает труд, – труд, который в то же время и наслаждение. К тому же, благодаря нескольким успехам, выпавшим на мою долю, я очень ободрился, и хандра, доходившая прежде до галлюцинаций и безумия, посещает меня редко».
Чайковский посвятил 4-ю симфонию фон Мекк и хотел, чтобы её имя стояло в заглавии, но та посчитала, что это не comme il faut: «Вы писали мне, Пётр Ильич, о Вашей симфонии и хотели, чтобы я сказала своё желание, что касается до её посвящения, – то прежде, чем высказать это желание, позвольте мне сделать Вам один вопрос, а именно: считаете ли Вы меня своим другом?.. Если на этот вопрос Вы можете сказать мне “да”, то мне было бы ужасно приятно, если бы Вы на Вашей симфонии выставили, что Вы посвящаете её Вашему другу, не называя никакого имени».
В итоге на титульном листе появилась надпись: «Моему лучшему другу». Надежда фон Мекк ненадолго пережила Петра Чайковского. Анна фон Мекк, урождённая Давыдова, племянница композитора, сестра Юрия Львовича и жена сына фон Мекк – Николая, писала: «На похороны Петра Ильича Надежда Филаретовна не приезжала.
Она уже была абсолютно больным человеком. Передвигаться ей было очень трудно. Но если бы даже она была близко, она всё-таки не поехала бы, вероятно, на его похороны. Надежда Филаретовна жила исключительно со своими детьми и их семьями – мужья дочерей и жены сыновей, и больше она никого не видела, она была очень застенчива, у неё была даже боязнь людей и боязнь выйти на люди. Поехать на похороны, чтобы её могли видеть и знать, что она тут,– она никогда бы этого не сделала, даже если бы могла».
Племянник Чайковского написал: «Дядя скончался 25 октября, – и меня спросили, как пережила его смерть Надежда Филаретовна. Она её не перенесла. Ей стало сразу значительно хуже, и она умерла через три месяца после его кончины, 13 января 1894 года в Ницце».
Надежда фон Мекк – лучший друг Петра Ильича. «Вы поистине мой добрый гений», – писал композитор. Фото 1880-х. Фотокопия с оригинала, переданного в дар Дому-музею Чайковского в Клину Анной Львовной фон Мекк в 1929 году.
Скептик и материалистка
Почему гениев влечёт к небесным высотам, морским глубинам и горным ущельям? Да потому что они сами воспаряют к высотам духа и заглядывают в его пропасти.
В симфонической фантазии «Франческа да Римини» на сюжет 5-й песни «Ада» из «Божественной комедии» Данте Чайковский изображает бездну. С первых звуков воображение рисует картину: душа проваливается в темноту и медленно опускается в инфернальный антимир, где в адском вихре носятся души прелюбодеев. Как и Данте, Чайковский потрясён: неужели за любовь, пусть и греховную, суждены вечные муки?
Только человек, кому ведомы мучения, способен выразить терзания Манфреда, как это сделал в своей одноимённой симфонии Чайковский. Только тот, кто способен любить, мог создать музыку «Евгения Онегина» и «Иоланту». И лишь тот, кто понял, что радость переплетена со страданьем, станет творцом «Лебединого озера» и «Пиковой дамы».
Музыкальные произведения, в которых есть сюжет, называются программными. К таковым принадлежит 6-я «Патетическая». Однако автор не пожелал раскрыть её содержание. Вслушаемся в музыку. Возможно, Чайковский уподобил жизнь человека суткам: утро, день, вечер, ночь. Вначале – мрак и предрассветные сумерки: травма рождения, детские слёзы и страхи. Загорается заря юности, с её мечтами и надеждами. Она сменяется громовыми раскатами битвы жизни, с её победами и поражениями. Смерть ещё маячит где-то на горизонте, как бы в отдалении, а уже звучит, хотя и негромко, тема «Со святыми упокой». Но ещё струится вальс – излюбленная музыкальная форма Чайковского, выражая радость земного бытия. И за ним – бодрый марш. Прочь, сомнения, уныние и хандра! Человек должен трудиться – упорно, неустанно. В финале симфонии свеча жизни медленно гаснет, сознание затухает, душа погружается во мрак. Со святыми ли она упокоится? Да и есть ли что за гранью земного существования?
Чайковского волновали те же проклятые вопросы, что и Апухтина. Как я здесь оказался, что со мной делается и что со мной делают? Зачем жить, если всё равно умрёшь? Композитор долго был атеистом. Даже когда обрёл веру, оставался диссидентом. Под стать ему оказалась фон Мекк: «Мой Бог есть мой нравственный идеал, которым я восхищаюсь, поклоняюсь ему и обожаю его, но не облекаю никакою ни решающею, ни исполнительною властью, – всё это находится в самом человеке и руководится совестью с содействием разума. Я признаю, как и все пантеисты, в природе силу, которую не может побороть человек, но называю её не Богом, как они, а судьбою, потому что эта сила составляется часто очень сложными комбинациями; но я не утрирую своих понятий о судьбе, – я не фаталистка, а, напротив, придаю большое значение человеческой силе воли. Вечную жизнь я понимаю только в виде метаморфозы, так как в природе ничего не пропадает. Мой рай и ад существуют только на земле, в жизни, и я нисколько не жалею о небесном блаженстве, потому что, когда я вижу на земле что-нибудь доброе, честное и хорошее, я так радуюсь, испытываю такое блаженство, какое вряд ли досталось бы в небе… Я не договорила о своих отношениях к личностям в религии. Матерь Божия мне симпатична только с той минуты, как стала матерью. Иисуса Христа я признаю единственным гением на земле, почитаю его как человека идеи и высоко ставлю его учение, хотя многое в нём нахожу противоестественным, следовательно, невозможным, но понятно, что он должен был требовать слишком многого для того, чтобы достигнуть немногого. Мученикам христианства я восторженно поклоняюсь».
Чайковский колебался между скептицизмом и жаждой веры в бессмертие души: «Итак, с одной стороны, я ещё связан крепкими узами с Церковью, с другой, я, подобно Вам, давно уже утратил веру в догматы. Догмат о воздаянии в особенности кажется мне чудовищно несправедливым и неразумным.
Я, как и Вы, пришёл к убеждению, что если есть будущая жизнь, то разве только в смысле неисчезаемости материи и ещё в пантеистическом смысле вечности природы, в которой я составляю одно из микроскопических явлений. Словом, я не могу понять личного бессмертия.
Да и как мы можем себе представить вечную, загробную жизнь вечным наслаждением? Но для того, чтобы было наслаждение и блаженство, необходимо, чтобы была и противоположность его – вечная мука. Последнюю я отрицаю совершенно. Наконец, я даже не знаю, следует ли желать загробной жизни, ибо жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом, из разнообразия в единстве. Как же представить себе вечную жизнь в виде нескончаемого блаженства?
По нашим земным понятиям, ведь и блаженство, если оно ничем и никогда не смущается, должно, в конце концов, надоесть. Таким образом, в результате всех моих рассуждений, я пришёл к убеждению, что вечной жизни нет. Но убеждение – одно, а чувство и инстинкт – другое. Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегда и что уж никогда мне не придётся сказать ей, что и после двадцати трёх лет разлуки я всё так же люблю её…».
Испытание верности
После того как финансовые дела фон Мекк пришли в упадок, она перестала выделять Чайковскому денежные средства и в 1890 году прекратила переписку.
К тому времени композитор окреп материально. Можно сказать, что Пётр Ильич перешёл с баланса на баланс: от Надежды Филаретовны к Александру Александровичу, императору Всероссийскому. Правда, царь платил вдвое меньше фон Мекк: три тысячи рублей в год вместо шести тысяч. Впрочем, Чайковский нуждался в своём лучшем друге не как в спонсоре, а как в близкой душе: «Последние слова Вашего письма немножко обидели меня, но думаю, что Вы не серьёзно можете допустить то, что Вы пишете. Неужели Вы считаете меня способным помнить о Вас только, пока я пользовался Вашими деньгами!.. Скажу без всякого преувеличения, что Вы спасли меня и что я, наверное, сошёл бы с ума и погиб бы, если бы Вы не пришли ко мне на помощь и не поддержали Вашей дружбой, участием и материальной помощью (тогда она была якорем моего спасения) совершенно угасавшую энергию и стремление идти вверх по своему пути! Нет, дорогой друг мой, будьте уверены, что я это буду помнить до последнего издыхания и благословлять Вас… Вы, вероятно, и сами не подозреваете всю неизмеримость благодеяния Вашего! Иначе Вам бы не пришло в голову, что теперь, когда Вы стали бедны, я буду вспоминать о Вас иногда!!!»
Так неужели Чайковский на смертном одре изменил своему слову? Александр Познанский, автор капитальной, основанной на документах биографии композитора, считает, что не следует слепо доверять источникам информации: «По свидетельству Модеста Ильича, в последние часы своей жизни брат его “немного бредил и постоянно повторял имя Надежды Филаретовны фон Мекк, гневно упрекая её”. Звучит драматически, но здесь следует проявить осторожность. Модест Ильич – не беспристрастный свидетель: он глубоко переживал “обиду” обожаемого брата, а возможно, подсознательно ревновал его к его “лучшему другу”… Очевидно, это слово – последнее, услышанное собравшимися вокруг него,– относилось не к ней, а к смерти. Композитор бредил: если слово “надежда”, согласно Модесту, возникло на его устах незадолго до слова “проклятая”, то он должен был иметь в виду надежду на выздоровление или её потерю из-за приближения “проклятой курноски”; он никогда не называл госпожу фон Мекк просто по имени, без отчества – сам ход его мысли не был приспособлен к тому и не выработал соответствующей привычки, а сложное отчество “Филаретовна” вряд ли могло прозвучать в предсмертной агонии. Представая перед Богом и расставаясь с жизнью, человек проклинает смерть, а не тех, кто оказывал ему благодеяния, даже если они оборвались загадочным письмом с просьбой “не забывать и вспоминать иногда”».
Всю сознательную жизнь Чайковский, что называется, был застёгнут на все пуговицы. Однако сомнительно, что теряющий сознание гений стал бы использовать официальное обращение «Надежда Филаретовна». Когда-то фон Мекк была для него надеждой на лучшую жизнь.
Теперь осталась надеждой на спасение. Мужчина, даже скептик, втайне надеется на женщину-спасительницу, которая его избавит: и от страха смерти, и от самой смерти.
Можно предположить, что перед кончиной Чайковский впал в детство и обиделся, как ребёнок. Надежда помогала – и оставила, поддерживала – и бросила на произвол судьбы. Подобно Нижинскому, Франсу и Гарибальди, Чайковский мог произнести перед смертью: «Мама». Он сотворил из своей родительницы икону, на которую молился и к которой взывал в тяжёлые минуты жизни, как Некрасов:
Я кручину мою многолетнюю
На родимую грудь изолью,
Я тебе мою песню последнюю,
Мою горькую песню спою.
О прости! то не песнь утешения,
Я заставлю страдать тебя вновь,
Но я гибну – и ради спасения
Я твою призываю любовь!
Я пою тебе песнь покаяния,
Чтобы кроткие очи твои
Смыли жаркой слезою страдания
Все позорные пятна мои!
Чтоб ту силу свободную, гордую,
Что в мою заложила ты грудь,
Укрепила ты волею твёрдою
И на правый поставила путь…
Мне не страшны друзей сожаления,
Не обидно врагов торжество,
Изреки только слово прощения,
Ты, чистейшей любви божество!
Да, в личной жизни Чайковский, как он сам считал, был грешен (как и Апухтин: «страсти могучи, воля слаба»), но в творческой жизни – бескомпромиссен. Его художественный мир наполнен стихией женственности вплоть до матриархальности. Особенно ярко это выразилось в балетах. В «Щелкунчике» герои попадают в царство феи Драже. В «Спящей красавице» миром управляют волшебницы: добрая и злая. В «Лебедином озере» Зигфрид прежде всего сын своей матери, Владетельной принцессы (отец принца не упомянут), и стремится к высшему проявлению женственности – Одетте.
Этого не поняли в Англии, где поставили гомосексуальное «Лебединое озеро». Там лебеди – мужчины, похожие на сатиров и чертей. В России лебеди напоминают ангелов, их головные уборы похожи на нимбы. Что в душе, то и на сцене…
В своём творчестве Чайковский был рыцарем Дамы, даже если это была дама пик. Утверждают, что его брат Модест Ильич, автор либретто «Пиковой дамы», не понял идеи пушкинской повести, где главный герой обуреваем не любовью, а страстью к деньгам. Но такая мотивация персонажа не вдохновила бы Петра Ильича на создание оперы. В ней очень сильно женское начало. Перенос действия во вторую половину XVIII века не в последнюю очередь объясняется тем, что тогда страной правила женщина, «матушка». На балу хор поёт:
Царица! Царица!
Хозяину какая честь! Какое счастье –
На нашу матушку взглянуть!
Ну, вышел настоящий праздник…
Славься сим, Екатерина,
Славься, нежная к нам мать!
Кардинальное отличие от Пушкина – причина фиаско карточного игрока. В опере Герману является призрак Графини и ставит условие: «Спаси Лизу, женись на ней, и три карты, три карты, три карты выиграют сряду». Дама выступает хранительницей Девы. Офицер не выполняет условие и терпит катастрофу: измена женскому началу приводит его к гибели. Известно, как Чайковский переживал, сочиняя финал «Пиковой дамы». Сцена наверняка врезалась в память композитора и могла всплыть в его затухающем сознании. Звучит женское имя (в опере Лиза, в жизни Надежда) и то самое слово – «проклятая»:
Герман:
Старуха!.. Ты! Ты здесь!
Чего смеёшься?
Ты меня с ума свела.
Проклятая! Что, Что надобно тебе?
Жизнь, жизнь моя?
Возьми её, возьми её!..
…Мне больно, больно, умираю!
Что это? Лиза? Ты здесь!
Боже мой! Зачем, зачем?
Ты прощаешь! Да? Не клянёшь?
Ах, как я люблю тебя, мой ангел!
Красавица, богиня!
Хор:
Господь! Прости ему! И упокой
Его мятежную и измученную душу.
Да помилуют Чайковского Силы небесные! Надежда на то, что за него заступится Дева-Матерь, которой нет на Земле.
Источник: журнал «Наука и религия» №9 2020г.
