Данилыч. Дмитрий Зелов.

Стыдно русскому человеку не знать о жизни и смерти такого человека, каков был князь Александр Данилович Меншиков.
Недаром любим он был от величайшего в свете Государя; человек был отменного разума».

Граф И. Г. Чернышев

 Наконец-то за долгую, суровую зиму выглянуло солнце, и подул долгожданный теплый ветер. Из избушки больше похожей на землянку, вышел старик и, щурясь на солнце, ласково улыбнулся. Но улыбка получилась какой-то скомканной. Неизгладимые ничем тоска и боль, казалось, навечно впечатались в его лицо, превращая любую улыбку в жуткую гримасу. Взяв стоявший у двери посох, старик пошел к деревянной церкви острога.

Дежуривший в это утро часовой, заметив старика, окликнул его и ра­достно помахал рукой. Он, как и дру­гие стражники, очень любил беседо­вать (хоть это и было строжайше за­прещено!) с этим странным и удиви­тельным арестантом. Старик, прав­да, все больше молчал, но иногда на него словно что-то находило (да и скука здесь, в сибирской глуши смертная, за полгода человека живого не встретишь!), и тогда он рассказывал порой такие вещи, что у его стражников волосы вставали дыбом. Про императора нынешнего Петра II, министров там всяких раз­ных первых, и даже великого госу­даря Петра I. Старику больше не ве­рили, думали, что врет али умом ма­лость тронулся. Но и не верить вро­де как было нельзя — зря его, что ли, тогда под таким конвоем привез­ли и приказали крепко-накрепко охранять, дабы не сбежал. Иначе… не сносить им всем головы.

Только вот… куда отсюда бежать- то, из Березова энтова? Удостоверившись, что чудной арестант и не пытается сбежать, стражники в на­рушение инструкции разрешили ему свободно гулять по крепости и даже выходить за ее пределы. А старик, добрая душа, задаром научил их грамоте, да и церковь вскоре дере­вянную срубил — а они ему помога­ли. Раньше жили вообще, ну медве­ди и есть медведи в берлоге, слова Божьего не знали — одно пьянство карты, драки. А старик на путь истинный всех наставил, к церкви приобщил. И даже сам в ней служит. Вот и сейчас идет ее отпирать.

Пока дежурный часовой, заглядевшись на загадочного арестанта предавался раздумьям о превратностях жизни, старик подошел к церкви, присел на завалинку перевести дух, прикрыл глаза и, казалось, за­дремал.

Вдруг какой-то незнакомый ему голос начал отчетливо произно­сить: «Светлейший Святого Римско­го и Российского государства князь и герцог Ижорский, наследный гер­цог Аринибургский и Батуринский, его императорского величества все­российского над войсками коман­дующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент, генерал-губернатор гу­бернии Санкт-Петербургской, под­полковник Преображенской лейб-гвардии, от флота всероссийского вице-адмирал белого флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и Святого Александра Невского…»

От этих слов лицо странного арестанта вновь исказила жуткая гримаса. Старик попытался, было, прервать свои воспоминания, но не получилось. Сколь он ни силился, сколь ни пытался здесь, в этой сибирской глуши, отвлечься, отрешиться от всего, что связывало его с прошлым, — но не мог. Проклятая память вновь и вновь с какой-то не­человеческой силой возвращала его туда, где он был Александром Дани­ловичем Меншиковым, полудержавным властелином.  …Воспоминания менялись так быстро, ну, точь-в-точь как в том диковинном калейдоскопе, который он приобрел тогда в Амстердаме, когда юный Петр взял его в свой за­граничный вояж, бежали, наслаива­ясь друг на друга. «Так и вся жизнь была — все бежал, торопился, ста­рался поспеть за бешеной энергией Петра. Вместе ведь Россию выво­дили “на феатр мировой славы”. Те­перь все, спешить некуда. Тьфу, опять этого проклятого хохла вспом­нил! И какую же змеюку пригрел го­сударь на шее. Не слушал меня, го­ворил, тот верой и правдой служит России на ниве духовной. Мазепе он ведь тоже верил, считал, что не най­ти гетмана умнее и лучше. Дьяволь­ским тот ум оказался. Однако поде­лом ему: и он, и король свейский получили по заслугам. Бог все ви­дит!.. Но зачем они мне теперь все? Я сполна наказан за свою гордыню. Прав ведь был тот проклятый хо­хол: прегордый Голиаф — это я. А ведь можно было вовремя остано­виться. .. Хотя чего уж там, о другом надо теперь думать, о Вечном, толь­ко грехи тяжкие, видать, покоя не дают, все в прошлое тянут…»

 Проклятые воспоминания посто­янно донимали бывшего светлейше­го князя, мучили и терзали его вновь и вновь, не давали покоя, постоянно возвращая туда, в прошлое. Он пы­тался спасаться работой, тяжелым физическим трудом — прошлое до­нимало его и здесь. Нарва и Гангут, Полтава и Петербург, Москва и Рига, царевич Алексей и Анна Монс, Брюс и Станислав Понятовский, Шафиров и голштинский герцог, — все эти го­рода и страны, фигуры и лица сли­вались в какой-то жуткий, фантасмогорический клубок, где каждый от него чего-то хотел, требовал просил, заискивал, проклинал, унижался, умолял. Правда, среди этой дикой мешанины выделялось одно — столь яркое и четкое, что, кажется, протяни руку, и вот оно рядом….

… Осень одна тысяча семьсот двунадесять седьмого года от Рожде­ства Христова медленно, но верно вступала в свои права. Александр Да­нилович проснулся на редкость в хо­рошем настроении. Выйдя на балкон своей любимой загородной усадьбы Ораниенбаум, он посмотрел вдаль, потом перевел взгляд на нижнюю террасу дворца. Сегодня предстояло осмотреть дворцовую церковь, гото­вившуюся к освящению. На торже­стве Меншиков ждал юного импера­тора, с которым из-за тяжкой болез­ни летом вынужденно потерял контакт. Боялся, что не встанет уже с постели. Но нет, слава Богу, все по­зади. Теперь вот церковь наречена будет в честь целителя Пантелеймо­на, молитвами которого и поднялся…

Празднично одевшись, светлейший князь нахлобучил на лысеющую голову напомаженный парик, густо пересыпанный мукой, и стал спускаться к храму. Войдя внутрь, перекрестился — никак душа не успокоится тягостно ей.

Храм был залит ярким солнечным светом. Красота-то какая! Импера­тору должно понравиться. Менши­ков еще раз придирчиво оглядел все вокруг. Краем глаза светлейший за­метил, что при любом повороте его головы, все собравшиеся в церкви низко-низко кланялись. Вдруг он по­чувствовал, как предательски кру­жится голова и начинает мутить. Нет, только не это — нельзя упасть в церкви на глазах у всех, никак нельзя. Только ведь оправился по­сле болезни. Рядом стояло роскош­ное позолоченное кресло, и он бук­вально провалился в него. Невесе­лые мысли вновь, словно туман пе­ред глазами, окутали Александра Даниловича.

Казалось, всего, что возможно вообразить, он уже достиг. Никто даже близко не мог сравниться с его богатством и знатностью, влиянием на российские и мировые события. Да, его боятся, презирают и нена­видят, зато как завидуют! Да и кто, скажите на милость, не хотел бы хоть на час — да что там на час на минуту! — оказаться на его месте вершителя судеб необъятной импе­рии, властелина полу-мира?!

Остается сделать лишь один, по­следний шаг — сочетать законным браком Машеньку, доченьку стар­шенькую с ее женихом, императо­ром Петром II, малолетним внуком великого Петра. Благо обручение  уже состоялось. И ничего, что дочь старше. Хоть и красивая девка, а ду­ра, ну что с нее взять?! Ишь, выдума­ла, не мил ей император, младше ее! Да еще и норов свой осмелилась по­казывать, пойду только за Сапегу. Да могли ли раньше дети вообще умыслить, чтобы родителей не слу­шать, перечить им?! К тому же Петр развит не по годам, никогда и не ска­жешь, что двенадцать. По виду — так тоже шестнадцать, как и Маше. Но, славу Богу, Господь все сам устроил. Где теперь этот Сапега, и кто Мария — государева невеста! Всего один шаг остался, и он, Мен­шиков, счастливый отец, тесть юно­го императора!

Меншиков очнулся, посмотрел на часового, который стоял, выпу­чив глаза и с открытым ртом, и мыс­ленно продолжил немой диалог с самим собой: «Да, конечно, за все нужно пла­тить, но ведь он и заплатил за свое положение сполна. Как познакомил­ся с Петром — так все время и был с ним везде и всюду, трудился без сна и роздыху на благо великой России. Работал наравне с государем, как одержимый, проклятый. Ведь дру­гие не поспевали за Петром, задыха­лись, угнаться не могли. Только он, Меншиков, мог выдерживать его буйный нрав, поспевать за неуго­монным, неуемным Петром везде и всюду. А что говорят, что лишнего из государевой казны к рукам при­брал, так только для себя, что ли? Обвиняют, что роскошнее его дома на Васильевском нет в Петербурге. Ну, а где царь-батюшка послов ино­странных всегда принимал, где пле­мянницу свою Анну замуж выдавал, где дочки его любимые Лиза с Аней росли?! Правильно, у него, у Мен­шикова. И все за его, Меншикова, кстати, счет было. А чуть что попро­сишь у государя-то на расходы не­малые, так либо на потом отложит, либо такую затрещину отвесит, что и просить забудешь.

Понятно, как пировать-танцевать чуть ли не каждую неделю, так все к нему, к Меншикову съезжаются, не в петровской же лачуге дипломатов заморских принимать, только держа­ву позорить. Да и виноват ли он, если Петр по природе своей такой скупер­дяй. А все эти гости распрекрасные его хлеб-соль едят, а после хором: “Меншиков — плут, вор, под суд его!” А Петр его же и укоряет — мстите­лен ты, мол, Данилыч, друзей нет.

А какие, скажите, могут быть дру­зья по такой жизни?! Да и с кем дружить-то? С графом Толстым или Скорняковым-Писаревым, что ли? Только и ждали ведь, как подножку посильнее подставить, в грязь его втоптать. С доносами к Екатерине бе­гали, думали, найдут на него управу. Сполна свое получили. И поделом. Где они теперь?! Наш распрекрас­ный граф Толстой на Соловках в мо­нашеской келье гниет! Так ему и на­до, старому хрену! Не зря великий Петр никогда этой хитрой лисе до конца не доверял. Ишь удумал, всех вельмож подговаривал, чтоб меня свалить. Выскочкой дразнил, пирожником укорял. Только я-то здесь, а ты, граф, на Соловках крысам про свою древнюю родословную рас­сказывай. Времени у тебя впереди много…

А правдоруб наш, Скорняков-Писарев, где теперь обитает?! У Ти­хого океана, на краю света. Все дру­гих пытался на чистую воду вывести, правду-матку про него, Меншикова, всему Верховному тайному совету с государыней рассказать. С себя бы лучше начал. Впрочем, теперь на новом месте будет у него возмож­ность честную жизнь начать. А то у других соринку в глазу, а у себя…

Ну вот, значит, остались одни Дол­горукие. Покончить бы сразу с этим осиным гнездом. Одним ударом. Толь­ко не просто это. Ишь, словно тля, го­сударя императора, Петрушу моего облепили, соки пьют. Ничего, вот Остермана возьмем в союзники (слав­ный он, умный немец), вот тогда всей этой напыщенной аристократии…» 

Остальное помнилось смутно. Все произошло настолько быстро и вне­запно, что он ничего не успел пред­принять. Помнил, как юный импера­тор отказался с ним встречаться, как объявили арест, выдвинули какие-то нелепые обвинения в государствен­ной измене. Мол, был он, Меншиков, шведским шпионом и хотел стать императором вместо Петра II. А по- тому и сидел в предназначавшемся для государя кресле в дворцовой церкви Ораниенбаума. Дерзость не­слыханная!

Чей-то кашель, гулко отозвав­шийся под сводами церкви, вывел светлейшего из его сладостно-мсти тельного дремотного оцепенения и он открыл глаза.

Память высвечивала какие-то ко­роткие обрывки: как спешно собирались в ссылку всей семьей в сво­ем доме на Васильевском острове, плач жены Дарьюшки, топот гряз­ных сапог чужих людей в его доме.

Как добирались до Березова, смерть в пути любимой жены, с которой да­же проститься толком не дали, иро­ды, едва похоронить успел. Потом уже в Березове с детьми от голода и холода спасались, сам он избушку свою строил. Ничего, выжили, обустроились. На все воля Божия…

…Едва подразнив сибирскую глухомань погожими теплыми деньками, короткое северное лето надолго убежало из Березова. Для Менши­кова оно прошло в трудах и заботах о хлебе насущном. Удивительное де­ло — прошлое наконец-то переста­ло тревожить его, и на душе стало спокойно. В начале осени проезжий офицер, с которым Меншиков был знаком еще по Петербургу, сделал остановку в Березове. Он долго и пристально глядел на Александ­ра Даниловича и, наконец, признал в арестанте бывшего светлейшего князя. На вопрос, как же он теперь может жить обыкновенным просто­людином и трудом рук своих добы­вать себе на пропитание, Меншиков с достоинством и спокойствием от­ветил: «Я всего лишь бедный чело­век, каким был от рождения. Бог возвысил меня над другими, но чрез­мерная гордыня моя не знала преде­ла. И тогда я вновь был ввергнут в прежнее свое состояние. Славлю Творца, что смирил меня и указал мне истинный путь». Пораженный офицер молча уехал.

Осень в тот год подкралась вне­запно. Была она на редкость суро­вой и холодной. Сначала занемогла его любимая дочь Машенька, госу­дарева невеста. Порушенная неве­ста. Как отец до конца своих дней каялся, что сломал дочери жизнь, и умолял простить его! Маша уже поч­ти не могла говорить, ласково улы­баясь, она гладила его волосы и еле слышно шептала: «Так было угодно Господу».

А в конце октября занемог и он. Все держался, помогал, чем мог, Маше, но сил оставалось все меньше. А потом прилег на часок и уже не смог встать. Понял, что пришло его время. Но встречал смерть спокой­но, даже радостно. Как сказал тот стражник: «Он стал каким-то свет­лым, что ли. Все просил всех про­стить его за все. А за что ? Мы от него всегда только хорошее видели…» В свои последние дни на земле Данилыч почувствовал себя гораз­до лучше. Младшие дети обрадова­лись, было, подумали, что батюшка выздоравливает. Но один лишь Мен­шиков понял, зачем судьба ему по­дарила несколько дней. Перед ним вновь, с самого начала пронеслась вся жизнь…

Семья Александра Меншикова

История появления рода Меншико­ва в России окутана тайной. До сих пор существуют две основные вер­сии происхождения его генеалоги­ческого древа. Согласно официаль­ной, принятой и активно пропаган­дируемой самим светлейшим кня­зем, — родитель будущего «полудержавного властелина» был поля­ком Даниэлем Менжиком, попавшим в плен при осаде Смоленска русской армией в царствование Алексея Ми­хайловича. Получив приглашение на русскую службу, он с радостью со­гласился и со временем занял место царского конюха. Русифицировав свои имя и фамилию, поляк Даниэль стал в Москве Данилой Меншико­вым. Вертевшегося в кремлевских покоях его смышленого и разбитно­го сына Алексашку заприметил юный царь, с которым они были погодка­ми, и взял к себе в услужение. Нача­лось его постепенное возвышение.

Насильственное насаждение за­морских вкусов и привычек, вывод русской женщины в свет из терем­ного затворничества — так Петр на­чинал европеизацию России. Рус­ская знать быстро вкусила запрет­ный воздух свободы, и уже ни за что не желала возвращаться в душное дремотное московское царство. Новый век, новые нравы.

Галантный осьмнадцатый век под­разумевал, что мужчины и женщины должны, просто-таки обязаны иметь любовниц и любовников. Чем боль­ше, тем лучше. Изменяли друг другу открыто, не таясь. Более того, муж и жена даже хвастали друг перед другом количеством своих любов­ных похождений и их разнообрази­ем. Хранить верность друг другу бы­ло даже не глупо, а странно.

И здесь Меншиков являет собой очередную загадку. Современники оставили нам десятки историй о раз­нообразных любовных похождениях Петра, и ни одного — о Меншикове. И если Петр никогда и не скрывал ни от Екатерины, ни от окружающих своих любовниц (или как тогда гово­рили «метресс»), то про Меншикова таких историй просто не существо­вало. Поразительно, но Александр Данилович действительно был верен своей супруге. Их семья представляла собой редчайший для распущенных нравов XVIII столетия образец семейной добродетели. Неда­ром мудрый Петр воспитывал своих детей в семье своего любимого фа­ворита. Самая большая жизненная трагедия Петра Великого состояла в том, что никогда ни одна женщина его не любила. Случай уникальный в своем роде. Анна Монс и Екатерина всего лишь позволяли себя любить, и таких было предостаточно. Но ни одна из них искренно его не любила. Ни одна! На счастье Меншикова, Петр не был завистлив, а по-мужски благороден. Частенько бывая в го­стях у своего фаворита, грозный царь отдыхал душой, купаясь в ат­мосфере семейного счастья и уюта.

Так кто же была счастливая из­бранница Александра Даниловича? В самой разгар Северной войны 18 августа 1706 года Меншиков же­нился на дочери стольника Арсенье­ва Дарье Михайловне. До того моло­дые несколько лет встречались, по­ка Петр со свойственной ему про­стотой не заявил своему фавориту, что нечего тянуть, пора играть свадь­бу. Брак оказался на редкость удач­ным и прочным. У четы полудержавного властелина родилось 7 детей, из которых четверо умерли еще в младенчестве. Остальные трое раз­делили вместе с князем его ссылку в Березове.

На знаменитой картине Сурикова изображен овдовевший отец семей­ства со своими детьми. Его горячо любимая жена, всегда сопровождав­шая мужа в радости и горести, умер­ла по дороге в Березов и была похо­ронена 10 мая 1728 года в селе Верх­ний Услон под Казанью. У ног быв­шего «полудержавного властелина» сидит старшая дочь Мария, бывшая невеста императора Петра II. В Бере­зове Мария заразилась оспой и че­рез месяц с небольшим после смер­ти своего отца скончалась в день своего восемнадцатилетия.

На заднем плане картины Сури­ков поместил двух других детей Меншикова: сына Александра и дочь Александру. После смерти Алексан­дра Даниловича и смены царствова­ния они были прощены и возвраще­ны в Петербург, где влились в ряды столичного дворянства.

Начало большого пути

Первые документально подтверж­денные сведения об Александре Даниловиче Меншикове относятся к 1686 году, когда он числился по­тешным солдатом у Петра I. С юным царем они были погодками, и неуди­вительно, что живой и подвижный Петр быстро нашел в смышленом и разбитном Алексашке компаньона для своих забав и потех, а вскоре взял его к себе в денщики.

С царем пронырливый и расто­ропный Алексашка уже не расста­вался. Однако фаворитом, любим­цем царя Меншиков стал далеко не сразу. Петр долго проверял каж­дого, прежде чем близко подпускал к себе. Впервые фамилия Менши­кова появляется в переписке Петра в 1694 году, и с тех пор вплоть до смерти великого реформатора Мен­шиков становится одним из наибо­лее любимых адресатов царя.

Петр Великий любил и умел пи­сать письма. Но среди нескольких сотен его корреспондентов Менши­ков занимал совершенно особое ме­сто. Всем царь давал конкретные поручения-приказы и писал четко по-деловому, без излишних сентенций, а для Меншикова это были не приказы, а скорее просьбы-поруче­ния, перемежающиеся с сообщениями о погоде, дорогах, здоровье.

Только к Меншикову царь позволял себе обращаться не официально, а по-дружески, панибратски. Как толь­ко он не называл своего фаворита: «Майн липсте камрат», «Майн херцен-кинд»… В свою очередь, Меншиков был единственным из респондентов Петра, который мог в письмах к свое­му патрону обратиться «Майн гер каптейн» — «Мой господин капитан».

Настоящее боевое крещение Мен­шиков получил вместе с Петром при Азове. Первый блин вышел комом, русская осада провалилась. Однако у Петра было замечательное каче­ство: никогда не унывать. Разобрав ошибки, на следующий год царь вновь отправился под Азов. Награ­дой за упорство и терпение стала мощная турецкая крепость в устье Дона. Излишне говорить, что во вто­рой, победной осаде Азова в 1696 го­ду самое непосредственное участие принимал Александр Меншиков.

А дальше понеслось, завертелось. Меншиков сопровождал Петра во всех его самых важных делах и на­чинаниях. Видя безусловную, фактически собачью преданность, Петр все больше и больше доверял свое­му новому фавориту, выделяя его среди прочих.

В свой первый заграничный вояж Петр, ехавший за рубеж инкогнито под именем десятника Петра Михай­лова, взял своего любимца. Причем определил не куда-нибудь, а именно в свой десяток, как говорится, к себе под крыло. Так в составе Великого посольства Меншиков впервые уви­дел заморские страны. Контраст между уровнем жизни в России и Европе оглушил всех. Но особо Алек­сандра Меншикова, проведшего свое детство и отрочество в заботе о хлебе насущном. Вот как, оказывается могут жить люди. Видимо, поэтому он всю свою жизнь, вплоть до паде­ния, стремился перещеголять богат­ством и убранством своих городских и загородных усадеб любого русско­го вельможу.

И получилось. Его роскошный дворец на Васильевском острове резко контрастировал не только со скромной лачугой Петра, но и даже с его Зимним дворцом. Иностранные дипломаты отказывались верить Пе­тру, когда тот откровенно говорил, что принимает их не у себя дома, а во дворце своего генерал-губернатора. Думали, что русский царь их разы­грывает, и списывали его чудачества на извечную загадку русской души.

С началом Северной войны Мен­шиков находился в самой гуще со­бытий. В октябре 1702 года русские войска штурмовали неприступную крепость Нотебург в истоке Невы. Раз за разом шведы отбивали рус­ские атаки. Видя, что его армия не­сет слишком большие потери от гор­стки шведов, Петр в отчаянии прика­зал прекратить бесполезную осаду. Но два офицера, Михаил Голицын и Александр Меншиков, осмели­лись ослушаться царя и продолжи­ли отчаянный штурм, граничивший с безрассудством. Петру ничего не оставалось, как только наблюдать. И храбрость русских офицеров бы­ла достойно вознаграждена. Фаво­рит царя одним из первых взобрался на крепостные стены и принудил гар­низон к сдаче. На радостях Петр на­значил своего любимца комендантом завоеванной крепости и переимено­вал ее в Шлиссельбург, что в пере­воде значило «Ключ-город». Взятие Шлиссельбурга было ключом, от­крывавшим русской армии течение Невы. А Нева выводила к морю, в Балтику.

В апреле-мае 1703 года совмест­но с Б.П. Шереметевым Меншиков руководил осадой крепости Ниешанц у истока Невы. После усилен­ной бомбардировки крепость сдалась, и царь тут же переименовал ее в Шлотбург («Замок-город»), а Мен­шикова сделал комендантом. Итак, ключ был вставлен в замок — все те­чение Невы было теперь в русских руках.

Но о русских победах не знала шведская эскадра генерала Нумерса, ставшая на якорь у истока Невы. Шведы отрядили два корабля на разведку. И тут у Меншикова с Пе­тром возник дерзкий план. Пользу­ясь незнанием шведов о падении Ниешанца, русские ответили из кре­пости на сигнальные приветствия шведских кораблей. А затем на обыч­ных лодках напали на вражеские ко­рабли! И произошло то, чего по ло­гике вещей не могло быть. В жар­ком абордажном бою шведы были пленены. А Петр потом распоря­дился выбить в память той победы медаль с изображением абордаж­ного боя русских со шведами и над­писью «Небываемое бывает». Луч­ше не скажешь. За эту победу Петр и Меншиков были пожалованы выс­шим знаком отличия — орденом Андрея Первозванного.

Через несколько дней состоялся знаменитый военный совет, решив­ший судьбу Ниешанца-Шлотбурга и круто повернувший ход русской истории. Петр приказал искать но­вое, более удобное место для осно­вания крепости. Ближе к истоку Не­вы, и чтобы вражеские корабли не смогли бы пройти незамеченными вверх по течению. Так 16 мая 1703 го­да был основан Санкт-Петербург, бу­дущая столица Российской империи.

Губернатор столичной фортеции

На зависть своим недругам, фаворит Петра прекрасно справлялся с труд­нейшей задачей — строительством новой столицы и обеспечением скуд­ного северного края продовольстви­ем и людскими ресурсами. Порази­тельно, но всего через каких-то 10-15 лет с момента закладки крепости перед изумленным взором замор­ского путешественника открывался не убогий и унылый чухонский пейзаж, а крупный европейский город с европейскими же площадями и дворцами, застройкой домов в крас­ную линию и даже фонарными стол­бами, освещавшими улицы в темное время суток. Петербург по плани­ровке и образу жизни, вполне дело­вому, разительно отличался от всех остальных русских городов. А пре­творением замысла Петра – превратить Петербург в «райскую зем­лицу» заведовал его фаворит Алек­сандр Меншиков.

Создавая этот райский уголок в невских болотах, он и о себе не за­бывал. А потому иногда забывался. Роскошнее его дома на Васильев­ском острове было не сыскать во всем городе. Петр приспособил дво­рец своего фаворита под проведе­ние официальных церемоний. Прак­тически все значимые события пе­тровского Петербурга, будь то при­ем посла или ассамблея, проходили во дворце Меншикова.

Когда перевес русских в затяж­ной Северной войне со шведами стал очевиден, Петр начал носиться с идеей переноса центра города на Васильевский остров. Загоревшись идеей превратить новый центр горо­да в царство каналов подобно Вене­ции, он поручил воплощение этой задачи Меншикову и укатил в загра­ничное турне. Возвратившись в любимый город, царь первым делом решил прове­рить, как Меншиков справился с по­рученной задачей. На первый взгляд все было прекрасно, и он на радо­стях тотчас же сел в свой буер и ре­шил погонять по улицам-каналам Васильевского.

Но не тут-то было. Петровская ла­дья то и дело задевала бортом о стенки канала, а потом и вовсе не­сколько раз села на мель. Не на шут­ку рассердившись, царь вызвал Мен­шикова на ковер. И что оказалось? В его отсутствие Меншиков заузил ширину каналов и уменьшил их глу­бину. Вырученные таким образом средства пошли прямиком в карман светлейшего. Взбешенный Петр хо­тел, было, тут же придать своего генерал-губернатора суду, но вовре­мя спохватился. Меншиков хоть и брал постоянно лишнее, но админи­стратор был от Бога. Кем его тогда заменишь? Поставишь нового — по­ка тот в дела войдет, драгоценное время будет упущено, да и провору­ется пуще Меншикова. А в том, что власть развращает, Петр с грустью и ужасом убеждался постоянно. И ни­какие уговоры, увещевания, угрозы и даже публичная казнь проштра­фившегося не действовали отрезвляюще на остальных. А потому, об­ругав Меншикова последними сло­вами и выместив на нем весь свой гнев, царь плюнул на затею с кана­лами и велел засыпать их. Так несостоявшиеся каналы стали линиями Васильевского острова.

Виктории полевые и морские

Петербург рос и хорошел на глазах, вырастая из небытия финских болот, словно сказочный город. А война между тем продолжалась. В 1704 го­ду Меншиков отличился при взя­тии «неприступной» Нарвы. Жест­кая пощечина, нанесенная русским четырьмя годами раньше от юного Карла, была, наконец, достойно отомщена. За храбрость и отвагу под Нарвой Меншиков был произ­веден в генерал-поручики.

В следующем, 1705 году, за успеш­ные боевые действия против швед­ского ставленника в Польше Станис­лава Лещинского Меншиков получил от польского короля Августа II выс­шую награду Речи Посполитой — ор­ден Белого Орла. А Петр все больше проникался симпатией и уважением к своему фавориту. По его личной просьбе император Священной Рим­ской империи Леопольд I наградил Меншикова в том же году княжеским титулом.

Талант Меншикова как военачаль­ника, между тем, расцветал. 18 октя­бря 1706 года он наголову разбил под Калишем значительно превос­ходившее шведское войско. За Калиш Петр пожаловал своего фаворита тростью, усыпанной алмазами и изумрудами. Если бы не последо­вавшее вскоре подлое предатель­ство польского короля Августа, как знать, может, Северная война и не длилась бы двадцать с лишним лет. А так своей изменой Август поста­вил русскую армию на грань ката­строфы — она попала в шведский мешок. Лишь чудом Меншикову уда­лось выскользнуть из этой ловушки.

Потом Карл повернул на Украи­ну, и Александр Данилович вновь оказался в самой гуще событий. Разбив 28 сентября 1708 года швед­ский отряд генерала Левенгаупта, шедшего с огромным обозом на соединение с Карлом, Меншиков оставил шведов без новых съестных и военных припасов. Потом много позже, Петр назовет победу при Лесной «матерью Полтавской баталии». Это была не просто кра­сивая метафора. Знаменитая Пол­тавская битва состоялась ровно через девять месяцев после победы при Лесной.

Полтава решила исход войны в пользу России. После Полтавской победы у шведов оставался лишь один флот, гроза Балтики, превра­щенной за XVII век в шведское озеро. Но и он вскоре был разгромлен мо­лодым российским флотом. В Пол­тавской битве Меншиков командо­вал кавалерией и одержал верх над шведской конницей. В результате, преследуя бежавших шведов, он принудил их сдаться. В мировой во­енной истории произошло неслыхан­ное: свыше 16 тысяч хорошо воору­женных людей без боя сдались в плен. К Петру попал весь шведский генералитет, цвет армии Карла XII. За весомый вклад в решающую для судьбы России победу светлейший князь был пожалован чином фельд­маршала и городами Почеп и Ям- боль.

Мазепа

Петр обладал уникальным чутьем — умел безошибочно разбираться в людях. Он подбирал себе толковых администраторов и всецело преданных его делу, делу преобразования России, вывода ее на «феатр мировой славы». Пожа­луй, самой трагической и едва ли не единственной ошибкой Петра был гетман Украйны Иван Мазепа.

Он до последнего не верил в пре­дательство гетмана, даже тогда, ког­да уже всем стало очевидно: Мазе­па переметнулся к шведам. Посту­павшие ранее на адрес Петра в Мо­скву многочисленные доносы рус­ский царь передавал самому гетма­ну — и челобитчики были обречены. Последними от рук Мазепы пали воспетые Пушкиным в поэме «Пол­тава» генеральный судья Василий Кочубей и полтавский полковник Иван Искра.

Коварству и хитрости старому гетману было не занимать. Хотя, с точки зрения русских, предательство Мазепы не укладывалось в рамки здравого смысла. Пользовавшийся безмерным доверием русского царя и получавший от него постоянно богатые подношения, один из пер­вых награжденный орденом Андрея Первозванного, Мазепа ко времени вторжения шведов на Украину имел, казалось, все, что только можно бы­ло пожелать — деньги, власть, прак­тически абсолютное доверие «стар­шего брата».

Что заставило его совершить пре­дательство?! Старый гетман пони­мал, что в случае победы Карла XII он вряд ли сможет получить больше, чем уже получил от Петра. Шведам он будет необходим ровно до тех пор, пока они не уничтожат Петра, а вместе с ним и Россию. Но нужен ли тогда он им будет? И все же он ре­шился. Почему? Причину нужно ис­кать в патологической ненависти Мазепы к москалям. Он терпел дав­но и очень долго. И ничто, даже без­мерная милость самого Петра не могла заставить забыть Мазепу, что перед ним враги. Много раз он мог поднять восстание, но все ждал удобного момента. Такого, как этот, когда станет решаться судьба Рос­сии, и можно будет загнать москалей в их глухую медвежью берлогу. Навсегда. Кто знает, может, этот свейский король и не врет, сделает его королем Московии, а Петр будет ему прислуживать…

И вот час пробил. Мазепа понял, что другого шанса судьба ему уже не даст, и решился, наконец-то, от­крыто выступить. Собирая войско, он кинул клич, что идет на подмогу Петру против шведов. Но едва перешел Десну, как объявил казакам куда и зачем они идут, и разразился полной злобы и ненависти речью против Петра и России. Он обвинил проклятых «оккупантов» во всем, в чем было только можно. Но… эф­фект оказался совсем не тот, на ко­торый рассчитывал гетман. Казаки стояли хмуро, потупив глаза в зем­лю. На следующее утро Мазепа уви­дел, как тает его войско. Сердце ек­нуло, а потом заколотилось. Ему ста­ло страшно. Казаки отрядами стали убегать от него. И куда, к Петру!

Медлить было нельзя — не давая никому опомниться, Мазепа поспе­шил к Карлу. В итоге, на встречу с ним он привел чуть больше тысячи казаков. На мгновение Карл даже потерял дар речи. Мазепа обещал ему народно-освободительное вос­стание на Украине, десятки тысяч до­бровольцев, готовых отдать жизнь, лишь бы только сделать Украйну свободной и избавиться от ненавист­ного ига проклятой России, а тут… Жалкая тысяча. Король смерил гет­мана презрительным взглядом. Та­ким пронзительным и обжигающим, что Мазепе стало дурно. У него оста­валась одна надежда — Батурин.

Осиное гнездо измены

Не доезжая до местечка Брозны, где гетман сказался больным, Меншиков узнал, что Мазепы там уже нет. Смутные подозрения охватили Данилыча. Все еще не веря до конца в предательство гетмана, Меншиков решил заехать в его резиденцию Батурин. Однако русских в Батурин не впустили: по приказу Мазепы, побывавшего здесь накануне, все ворота крепости были засыпаны, а пушки приведены в боевую готовность. На вопрос, куда подевался гетман, князю недружелюбно отве­тили, что в столице Левобережной Украйны его нет, и посоветовали ехать за Мазепой в Короп.

Решив, во что бы то ни стало, узнать правду, загоняя лошадей, Меншиков отправился в Короп, но Мазепы не было и там. Старый гет­ман уже перешел с казаками Десну. Теперь все стало на свои места — Мазепа изменил, о чем светлейший тут же отписал царю.

Весть о предательстве гетмана оглушила Петра, рука его разжа­лась, и цидулька Данилыча упала на пол светелки. Образы челобитчиков один за другим вставали перед ним. И в этой дивной картине на заднем плане немым укором Петру ярко вы­свечивались силуэты Искры и Кочу­бея. Резко поднявшись, так что ду­бовый стол опрокинулся на пол гор­ницы, Петр вышел из светелки. На одном дыхании он сочинил памфлет о предательстве Мазепы. Его тут же стали распространять по Украйне гонцы царя. А Меншикову полетел другой приказ — не допустить Кар­ла с мазеповцами в Батурин. Любой ценой.

Данилыч и сам понимал, что нуж­но упредить Мазепу и успеть в Бату­рин первым. Резиденция гетмана представляла собой хорошо укре­пленный замок, расположенный на высоком берегу широкого и полно­водного Сейма. Мазепа сосредото­чил в Батурине огромные запасы продовольствия, и самое главное — пушки. Перед уходом из крепости он приказал батуринцам засыпать ворота, заложить все проходы кам­нями и ждать его с Карлом.

Стояла поздняя осень. Снега еще не было, но корка льда уже начала покрывать берега Сейма. Первым к Батурину успел подойти Меншиков. Переправившись через обжигающе ледяную воду и встав лагерем у под­ножия холма, на котором возвышал­ся замок, он послал парламентера. Его втащили в крепость на веревках, ворота были уже засыпаны. На тре­бование русских отворить их, комен­дант города ответил, что не имеет таких полномочий и разрешить ему может только Мазепа. Тогда Менши­ков передал коменданту послание Петра о предательстве Мазепы, и ко­мендант, ознакомившись с докумен­том, запросил три дня на раздумья. Заподозрив неладное, Меншиков со­гласился подождать до утра. Едва стало рассветать, в русский лагерь, прекрасно простреливаемый с холма, полетели ядра. Взбешенный князь отдал приказ о штурме.

Штурм Батурина был крайне оже­сточенным. Его защитники, уже по­лучив через лазутчика сведения о скором подходе гетмана со шведским королем и прекрасно понимая, что их ждет в случае взятия крепости, дрались с редким упорством и озлоблением. Раз за разом отбивали они атаки уставших и продрогших русских солдат. С крепостного хол­ма небольшой отряд Меншикова был как на ладони, и батуринцы медлен­но, но верно уничтожали его.

И тут дело решил случай. В стан к русским из Батурина прорвался старшина Иван Нос. Он оставался верен Петру и России и, воспользовавшись передышкой перед боем незаметно для батуринцев исчез из крепости. Он рассказал, что оста­лась одна не засыпанная калитка про которую и в крепости не все зна­ют. В спешке укрепляя замок против русских, о ней просто забыли. Те­перь это было спасение. Устроив показательно-отвлекающий штурм Меншиков с основным отрядом ворвался в крепость.

Когда с основными очагами сопротивления в городе было покончено, ему доложили, что через два часа у Батурина будут шведы. Време­ни, чтобы увезти пушки не было. Оста­валась одно — взорвать. А заодно и замок с городом, чтобы противник не смог использовать его вновь. Что и было сделано.

Едва отряд Меншикова ушел из го­рода, как Мазепа с Карлом вышел к окраинам Батурина. Их разделял все­го лишь час пути. Перед взглядом Карла предстал разрушенный город: повсюду валялись трупы, разрушен­ные, догорающие дома, стоны ране­ных, мычание животных, — все слива­лось в единый, нестерпимо-протяж­ный гул. И главное, повсюду валялось сожженное, испорченное продоволь­ствие, так необходимое его армии и — о, ужас! — то тут, то там безоб­разные куски разорванных пушек! — Это и есть твой Батурин, о ко­тором ты мне столько рассказы­вал? — обратил Карл свой испепе­ляющий взгляд на гетмана. Но Мазе­па его уже не слышал. Картина, от­крывшаяся перед ним, была ужасна. А будущее… Об этом лучше было не думать. Гетман лишился чувств.

Голодным, уставшим и продрог­шим шведам пришлось убраться из Батурина не солоно хлебавши. Армия Карла XII и дальше нигде не могла найти себе приют. Украйна сделала однозначный выбор в поль­зу России.

После Петра

Со смертью великого императора в России началась другая эпоха. Меншиков вовремя сориентировался и, никому не дав опомниться, воз­вел на престол при помощи гвардей­цев супругу Петра Екатерину. Расчет светлейшего князя был ювелирный. В окружении императрицы вряд ли кто питал иллюзии насчет ее спо­собности к управлению державой. Выдержав положенный траур по Петру, она с головой пустилась во всевозможные развлечения. Госу­дарственные дела тяготили ее.

В итоге Меншиков, которому быв­шая ливонская прачка была обяза­на своему знакомству с Петром, стал фактически полноправным правите­лем государства.

Для противодействия светлейше­му был образован Верховный тай­ный совет, основу которого состави­ли представители родовой аристо­кратии, но даже и он не мог тягаться с всесильным Александром Данило­вичем. К тому же Екатерина понима­ла, что политическое будущее ее до­черей целиком зависит от Меншико­ва. Ее собственный брак с первым русским императором при заточен­ной в монастырь Евдокии Лопухиной вызвал в свое время в обществе много кривотолков и пересудов. Претендентов на русский трон всег­да хватало. Но пока Меншиков был в силе, Екатерина могла быть уверена за себя и будущее своих дочерей. Так оно и вышло. После опалы свет­лейшего Елизавете Петровне при­шлось дожидаться трона свыше де­сяти долгих лет, в течение которых над ее прекрасной головкой не раз нависала угроза стать постоянной насельницей одного из отдаленных монастырей необъятной матушки- России.

Тем временем в Петербурге про­тив «полудержавного властелина» зрел заговор. Светлейшего хотели свалить и представить все его вины перед Екатериной, причем в пре­увеличенном свете. А императрица с осени 1726 года была уже плоха и почти не вставала с постели. 5 мая 1727 года, когда у императрицы на­чалась агония, расчетливый Менши­ков бухнулся в ноги к умирающей и вымолил себе прощение, обвинив во всех смертных грехах своих за­клятых врагов, стремящихся его по­губить. Затуманенное сознание Ека­терины I уже совсем плохо понимало сложившийся расклад сил, а потому, не имея уже ни сил, ни желания вни­кать в суть дела, умирающая императрица подписала требуемые кня­зем бумаги. Участь заклятых врагов была решена.

По указу императрицы, граф П.А. Толстой, лишенный всех чинов и имений, был заточен в Соловец­кий монастырь, где через два года и умер. Граф А.М. Дивиер, генерал- полицмейстер Петербурга, женатый, кстати, на сестре Меншикова Анне, был бит кнутом и отправлен в Сибирь. Вернуться в Петербург ему удалось лишь при дочери Петра I Елизавете. В Сибирь был сослан и другой заклятый враг светлейше­го — бывший генерал-прокурор Сената Г.Г. Скорняков-Писарев.

На следующий день после подпи­сания указа, давшего Меншикову возможность расправиться со свои­ми главными противниками, бывшая прачка Марта Скавронская, волею судеб ставшая первой всероссийской императрицей, отошла в мир иной. Светлейший князь успел решить  судьбу преемника буквально в последние часы. Подсунул умира­ющей заранее заготовленный текст указа о назначении малолетне­го внука Петра I императором. Так на российском престоле оказался 12-летний мальчик.

Еще пока была жива Екатерина, Меншиков добился ее согласия на брак своей дочери Марии с будущим наследником престола. В случае ре­ализации задуманного он становился тестем императора и по причине малолетства последнего уже вполне официально на правах регента мог управлять страной. За открытое противодействие династическим планам светлейшего и поплатились его заклятые враги — Толстой, Девиер, Скорняков-Писарев. Осталь­ные на время были вынуждены «за­кусить удила».

Едва светлейший управился с по­хоронами Екатерины, как тут же развил кипучую деятельность по об­работке императора в нужном на­правлении. Плоды не заставили се­бя ждать. 13 мая 1727 года Петр II произвел его в генералиссимусы, а 25 мая того же года Меншиков об­ручил свою дочь с императором, и Мария стала государевой невестой.

К началу лета светлейший стоял в одном шаге от реализации своего амбициозного плана — свадьбы до­чери с императором. От раскрыв­шихся перед ним грандиозных пер­спектив он потерял присущий ему самоконтроль. Да и как было его не потерять, если все искали его совета, испрашивали его мнения. Включая императора! Почувствовав себя не­заменимым, светлейший князь упи­вался своей безграничной властью.

А тем временем против Меншико­ва быстро сформировался заговор. Его основу составили аристократи­ческие роды Голицыных и Долгору­ких, недовольных всевластием не­знатного выскочки. Крупным успе­хом заговорщиков стал переход в их лагерь опытного интригана вице-канцлера барона А.И. Остермана, на словах всецело поддерживавшего князя.

Внезапно светлейший тяжело за­болел, да так, что многие уже чуть ли не хоронили его. Вынужденно он утратил всякую связь с Петром II, чем тут же незамедлительно воспользовались его враги. Развитый не по годам физически, но отнюдь не духовно, Петр II с помощью льсти­вых и лживых придворных за время болезни князя успел вкусить все по­рочные прелести праздного прожи­гания жизни.

Когда тот выздоровел, сразу же попытался вновь взять под свое кры­ло Петра II, но не тут-то было: развра­щенный за время отсутствия князя постоянными попойками, выездами на охоту и карточными играми, юный Петр уже не желал возвращаться к Меншикову. Кумиром императора стал его старший друг Иван Долгору­кий, известный гуляка, дебошир и бабник. Беззаботная, полная развле­чений жизнь с Долгорукими резко контрастировала в глазах малолет­него императора со скучным и зануд­ным Меншиковым, постоянно твер­дивших о необходимости браться за ум, науки и государственные дела.

С помощью Ивана клан Долгору­ких настропалял Петра II против светлейшего князя. Императору вну­шили, что тот хочет отобрать у него власть, для чего и придумал фокус с женитьбой на своей дочери. За­туманенное винными парами соз­нание молодого Петра принимало любую выдумку за чистую монету. Однако для решительного объяс­нения Петр II был еще не готов, до конца не веря в коварные замысла злодея, о котором ему постоянно твердили Долгорукие.

Помог случай. Ситуацию испортил сам Меншиков. Решив в очередной раз наставить императора на путь истинный, он по-отечески поговорил с ним, но тут же получил гневную от­поведь. Мол, больше говорить мен­торским тоном с ним не удастся, от­ныне так разговаривать с Меншико­вым будет он сам, и дело князя — повиноваться ему. Ошарашенный таким поведением, Александр Дани­лович был вынужден повиноваться.

Чтобы как-то переломить ситуа­цию, он запланировал пригласить императора на торжественное ос­вящение дворцовой церкви своей загородной усадьбы Ораниенбаум. Во время инспектирования послед­них приготовлений Меншикову ста­ло дурно в церкви, и он присел в ро­скошное царское кресло, специаль­но подготовленное к приезду Пет­ра II. Об этом в преувеличенном све­те тут же донесли императору. Чаша терпения Петра II лопнула.

Юный император стал избегать встреч с князем. С большим трудом тому удалось добиться встречи, но Петр разговаривал очень холодно и сухо. Светлейший почувствовал не­ладное, но было уже поздно. 8 сентя­бря 1727 года вышел указ о домаш­нем аресте князя, а на следующий день Петр II подписал заранее со­ставленный Остерманом указ о ссыл­ке Меншикова в Раненбург (ныне го­род Чаплыгин в Липецкой области).

Однако падение «полудержавного властелина» вызвало недоумен­ный отклик в западных державах. Меншиков был ключевой фигурой в отношениях с иностранными го­сударствами, а формально ему не предъявили никаких обвинений. Что­бы как-то сгладить международный резонанс члены Верховного тайно­го совета тут же сфабриковали дело о винах князя. Александр Данилович обвинялся, ни много ни мало в государственной измене в пользу Швеции и преступном замысле против царствующей династии. Од­нако абсурдность подобных обвине­ний была очевидна даже самим ор­ганизаторам заговора. А потому они так и не решились опубликовать свой манифест.

Меншиков же держался на допро­се стойко и с достоинством: по всем пунктам обвинения дал достойный ответ, на колени не падал, пощады не просил. Поняв, что с подслед­ственным договориться не получит­ся, а сам себя он не оговорит, и, опа­саясь заговора с целью его осво­бождения, верховники сочли за луч­шее отправить бывшего «полудержавного властелина» из Раненбурга в забытый Богом глухой таежный го­родок Березов. 17 июня 1728 года Меншиков, уже вдовец, вместе с детьми прибыл к месту назначения.

Последние дни

12 ноября 1729 года в сибирском го­родке Березове в возрасте 56 лет Александр Данилович Меншиков ти­хо отошел в мир иной. Свидетели его кончины остались в недоумении. Большинство людей страшно боятся смерти, их страшит даже сама мысль о ней. Меншиков же в свои последние часы был светел и радостен словно на праздник собирался. Когда весть о кончине «прегордого Голиафа» и его последних месяцах пребывания в ссылке достигла Пе­тербурга, то удивлению столичных жителей не было предела.

Происхождение Меншикова, его внезапное появление при Петре Ве­ликом, головокружительная карье­ра и стремительное падение при Пе­тре II, — все это еще при жизни «полудержавного властелина» было окутано тайной. Такой же загадкой для всех стала и его смерть. В нев­ской столице еще свежи были вос­поминания, как мучительно страшно умирал Петр. Петербуржцы не мог­ли припомнить еще случая, чтобы сиятельный вельможа, тем более та­кого уровня, как Меншиков, после своего крушения так легко и спокой­но мог сдаться. Любой из опальных деятелей был бы недоволен своим положением, клял бы свергших его на чем свет стоит, а при счастливом раскладе устроил бы заговор и, вер­нув себе прежнее положение, при­мерно расправился бы со своими обидчиками.

Меншиков выпадал из этого пра­вила и был непонятен для березовцев, тем более — для петербурж­цев. В ссылке он не стремился больше к власти, не роптал на судь­бу. Перед смертью простил всех и вся и просил простить его за все грехи. Стал особо набожным, сам построил церковь. В свете гадали что это было: игра или… раскаяние? Первое казалось нелогичным: для чего, да и перед кем играть в сибир­ской глухомани, во второе невоз­можно было поверить — слишком надменен и мстителен был Менши­ков при жизни. Не может быть, чтоб смирил гордыню.

И все же последнее было прав­дой. После падения со светлейшим произошла удивительная, редкост­ная метаморфоза. Свое крушение он воспринял как кару за грехи и не­померную гордыню. С поражающим следователей спокойствием принял ссылку, изъятие дворцов, усадеб, роскошной утвари и драгоценностей, лишение всех наград, титулов званий. Многие тогда считали, что от страшного удара Меншиков просто тронулся умом. Не сразу, но простил светлейший всех своих врагов и обидчиков. Постоянно молился за свои многочисленные грехи. Наконец,  смиренно и даже радостно (!) принял смерть.

Все это изумляло, поражало, рож­дало многочисленные слухи, сплетни и кривотолки. Последние дни и кончина Меншикова были непонятны загадочны, необъяснимы для любого, будь он простой обыватель захолустного Березова или знатный столичный фрукт.

Разгадка лежала на поверхности. Меншиков всегда верил в Бога. Он никогда не был фанатиком, но запо­ведей старался не забывать, следо­вать им. Только не очень-то получа­лось при его бешеной жизни при Петре. А потом и вовсе сорвался — как не стало Петра, решил, что те­перь сам все может. Когда больно упал вниз — не стал никого винить тем более вновь соваться в эту власть. Понял, что Бог все еще любит его и спасает. Дает шанс исправиться.

Меншиков последовал совету свы­ше. Он духовно преобразился, пото­му и говорили окружавшие его, что «светел он стал»…

Жизнь после смерти

В простом, наспех сколоченном де­ревянном гробу у церкви Рождест­ва Богородицы, что притулилась на самой кромке высокого берега ре­ки Сосьвы, хоронили бывшего «полудержавного властелина». Стояла сильная стужа, и солдаты выбились из сил, долбя насквозь промерзшую землю. Пока копали могилу, метель с бешеным усердием швыряла при­горшни снега в лица небольшой тра­урной процессии. Насквозь замерз­шие, уставшие и продрогшие люди жались друг к другу, стараясь дале­ко не отходить. Из-за непогоды ви­димость была плохая, а в городок из тайги начали забредать волки. Когда все было почти готово, ветер неожи­данно стих, метель сама собой уле­глась, и над Березовым выглянуло солнце. Оно было столь же пронзи­тельно ярким, как и летом, разве что не грело. Похоронив Меншикова, жители Березова заспешили в свои убогие домишки…

…Шли годы, одно царствование сменяло другое. Уже давно были про­щены и вернулись из Березова в Пе­тербург Александр и Александра, де­ти Меншикова, отбывавшие вместе с ним ссылку. А потом и они отошли в мир иной. Почти через сто с лиш­ним лет после падения Меншикова, в царствование Николая I, губерна­тором Тобольска был назначен Дми­трий Николаевич Бантыш-Каменский. Прославился он, впрочем, не как ад­министратор, а как историк, собира­тель российской старины. Немудре­но, что вскоре после своего назначе­ния Бантыш-Каменский иницииро­вал поиски могилы Меншикова.

У жителей сонного сибирского го­родка Березова тобольский губерна­тор пробудил интерес к истории. Большинство ведь и не знало, что за арестант у них когда-то жил. Те не­многие, кто сто лет назад что-то и знали, в страхе за свою жизнь язык за зубами крепко держали. В Бере­зове ведь даже имя Меншикова тог­да запрещено было упоминать. Кину­лись местные жители искать могилу Меншикова, но… не тут то было — деревянный крест давно сгнил, и следы могилы затерялись. Искали долго, перекопали чуть ли не весь погост, но могилу светлейшего так и не нашли… А потом вдруг по вес­не — все и открылось.

Березов — городишко маленький, развлечений никаких. Но вид с поло­гого берега на острог и церковь та­кой, что поневоле дух захватывает. Сосьва — река своенравная. В один из летних дней разодетая гуляющая публика увидела, как сильно подмы­ла за прошедшую весну Сосьва вы­сокий берег, обрушив кусок ста­рой кладбищенской земли. Река Вре­мени унесла в Вечность бренные останки любимого фаворита Петра Великого.

В начале 90-х гг. XX столетия, ког­да интерес к истории начал вновь возрождаться, в Березове был уста­новлен бюст Меншикова недалеко от церкви Рождества. Рядом на по­госте была восстановлена, правда, символическая, ограда и памятник могилы его старшей дочери Марии, порушенной невесты мальчика-царя Петра II.

Есть красивая легенда о ее смер­ти в день своего рождения во время родов. Когда историк и археолог Бантыш-Каменский пытался в Бере­зове найти могилу Меншикова, на­шли два маленьких гробика с костя­ми младенцев. Гробики стояли на большом гробу из кедра, в котором лежала женщина, покрытая зеленым атласным покрывалом. Это была дочь светлейшего князя Мария.

Но кто был отцом ребенка стар­шей дочери петровского фаворита? После того как «полудержавный вла­стелин» подвергся опале, был лишен фактически всего имущества, рега­лий и званий, большинство его дру­зей, знакомых и приятелей тотчас же отвернулись от некогда богатейшего и влиятельнейшего человека России и его семьи. Но не все. В Березов из Петербурга отправился давно влюбленный в Марию Меншикову князь Долгорукий. Молодые люди обвен­чались в построенной ее отцом церк­ви. Поступок был более чем серьез­ный — молодой князь во имя люб­ви лишал себя всего: славы, поче­та, уважения в свете, возможной большой карьеры. Слыханное ли дело — уехать за тридевять земель из столицы в Богом забытый горо­дишко ради дочери государствен­ного «злодея-преступника». Он так и остался до конца своих дней жи­телем захолустного, ссыльного Бе­резова, променяв столичный блеск и мишуру на жизнь в суровом, се­верном краю, где обрела вечный покой его любимая Мария. Она умерла в том же 1729 году, что и сам Меншиков, через месяц после смерти отца, в день своего рожде­ния. Ей было всего 18 лет…

Князь Меншиков, хоть во время березовской ссылки настоящее имя бывшего «полудержавного власте­лина» было запрещено разглашать охранявшим его стражникам, оста­вил о себе у жителей Березова до­брую память: учил их грамоте, сам построил себе обычную деревянную избу, сам же из окрестных листвен­ниц соорудил церковь Рождества Богородицы, в которой истово мо­лился. «Бог смирил меня», — так, по преданию, любил повторять князь. Та церковь, выстроенная Меншико­вым, не сохранилась, а сгорела, как это, увы, часто бывало на Руси, еще в дни правления матушки-Екатери­ны. Ныне жителей поселка Березово радует глаз каменная церковь Рож­дества, отстроенная взамен сгорев­шей во второй половине осьмнадцатого столетия. До 20-х годов про­шлого века сменявшие друг друга березовские священники, всякий раз творя службу о почивших оби­тателях городка и доходя до ото­шедшего в мир иной Александра Даниловича Меншикова, неизменно повторяли: «Имя его, Господи, зна­ешь сам»…

Источник: журнал «Смена» №1 2020г.