Конец 1890-х годов… Врубель работал художником в Московской частной опере Саввы Мамонтова — создавал эскизы декораций для опер «Царская невеста», «Сказка о царе Салтане», «Псковитянка», «Садко». Главные женские роли в спектаклях исполняла молодая талантливая певица, Надежда Забела, его жена. Все костюмы и даже грим для Надежды Ивановны он придумывал сам. Надо сказать, что роль художника в опере Мамонтова была поднята на неслыханную высоту, и Врубель был главным советником по всему спектаклю. Не только писал кулисы и декорации, но и участвовал в обсуждении спектакля, в поисках актеров…
Художник влюбился в Забелу ещё до того, как познакомился с ней, ему достаточно было услышать ее голос. А голос у Надежды Ивановны был особенный: «лирико-колоратурное сопрано какого-то особого, кристально-чистого неизъяснимо обаятельного тембра» — так о нем отзывались современники. Н.А. Римский-Корсаков отдавал ей главные партии своих опер. Композитор М.Ф. Гнесин не скупился на эпитеты: «Ни с чем не сравнимый голос, легкий, нежно-свирельный и полный красок или, точнее, сменяющихся переливов одной какой- то краски, предельно выразительный, хотя и совершенно спокойно льющийся… И какой облик! Возможно ли было, раз увидев это существо, не обольститься им на всю жизнь! Эти широко расставленные сказочные глаза, пленительно-женственная, зазывно-недоуменная улыбка, тонкое гибкое тело и прекрасные, длинные руки…»
В 1896 году на репетиции оперы Хумпердинка «Гензель и Гретель» этот голос услышал Михаил Врубель. «…На одной из репетиций, — вспоминала Надежда Ивановна, — я во время перерыва (помню, стояла за кулисой) была поражена и даже несколько шокирована тем, что какой-то господин подбежал ко мне и, целуя мою руку, воскликнул: «Прелестный голос!» Стоявшая здесь Т.С. Любатович поспешила мне представить: «Наш художник Михаил Александрович Врубель, — и в сторону сказала мне: — Человек очень экспансивный, но вполне порядочный». Так чувствителен к голосу Михаил Александрович был всегда. Он тогда еле мог разглядеть меня — на сцене было темно; но звук голоса ему понравился».
Признание в любви произошло в первые же дни знакомства. Сестра певицы заметила, что «Надя как-то особенно моложава и интересна, и сообразила, что это от атмосферы влюбленности, которой ее окружил именно этот Врубель». А сам Врубель потом говорил, что, «если бы она ему отказала, он лишил бы себя жизни». Через два месяца они обручились, а в июле 1896 года, во время зарубежных гастролей Забелы, обвенчались в православной церкви в Женеве.
Врубель был очень музыкален, к его советам Надежда Ивановна всегда прислушивалась. Она писала сестре: «В Михаиле Александровиче я нахожу каждый день новые достоинства; во-первых, он необыкновенно кроткий и добрый, просто трогательный, кроме того, мне всегда с ним весело и удивительно легко. Я, безусловно, верю в его компетентность относительно пения, он будет мне полезен, и кажется, что мне удастся иметь на него влияние».
Часто желая похвалить пение человека, его сравнивают с соловьем. У Врубеля был обратный отсчет, он говорил: «Все певицы поют как птицы, а Надя — как человек!» Это была высшая похвала. Надежда Ивановна стала его музой, один из ее портретов, написанный в год женитьбы, так и назван — «Муза» Да, собственно, все прекрасные женские образы Врубеля навеяны ею — и «Царевна Лебедь», и «Царица Волхова», и «Сирень»…
Большинство из них — сказочные персонажи. А среди тех, что близки к реальности, особняком стоит «Портрет артистки Н.А. Забелы-Врубель, жены художника, в летнем туалете «Empire», исполненном по замыслу художника». В самом названии можно заметить любование Врубеля женой и гордость за нее. Портрет написан в 1898 году на хуторе Плиски, он как будто излучает безмятежную радость, которую в то время испытывали оба. Для Врубеля это был поздний брак, и, пожалуй, впервые он не чувствовал себя одиноким. Жизнь не баловала его: он рано потерял мать, колесил с отцом-офицером по стране, испытывал немало лишений во время учебы — сначала на юридическом факультете Петербургского университета, а потом в Академии художеств. Надежда Ивановна внесла в его мир тепло, женское обаяние, нежность. Сама она пребывала в это счастливое время «в тональности ля мажор» — так она определила свое душевное состояние в письме Римскому-Корсакову.
Портрет будто излучает свет… Легкое платье из просвечивающей кисеи, шляпа, напоминающая белый лотос — любимый цветок художника… Лицо остается в тени, и, несмотря на солнечный колорит портрета, мягкую улыбку модели, в облике ее есть что-то таинственное. Фон написан дробными мазками, передающими мерцающий свет и, кажется, даже сам воздух. Легкие лиловые, серебристые, фисташковые оттенки должны были, по замыслу художника, воссоздать колорит перламутровой раковины…
Врубель был одним из лучших рисовальщиков своего времени и, несомненно, величайшим колористом. Постоянно ощущая необходимость поднять цветовой градус своих работ, он много экспериментировал с красками, добиваясь почти невозможного — свечения, мерцания, сгущения, невидимой глубины цвета…
Эксперименты были слишком рискованными — краски не выдержали испытания временем, и сейчас реставраторы с большим трудом пытаются восстановить многие работы художника. Но то, что сохранилось, дает представление о безудержной мощи этого живописца.
С начала 1900-х годов жена становится постоянной моделью Врубеля. Один из самых нежных, хрупких ее образов — портрет на фоне березок… К этому же периоду относится и элегантный, можно даже сказать парадный, портрет Надежды Ивановны, передающий праздничную, волнующую атмосферу концерта. И один из самых, быть может, поэтических — пастельный портрет жены под названием «После концерта». Работа осталась неоконченной… Лицо певицы, отдыхающей у камина, едва намечено. И олицетворением чистоты, лиризма, таинственности становится ее воздушное платье, слов- но сотканное из легких кристаллов (тоже созданное по эскизу Врубеля). В камине огонь — как орнамент, похожий на пламенеющий цветок. И вся атмосфера чуть ирреальна…
В 1901 году у Врубелей родился сын Саввочка. Он появился на свет с расщелинкой верхней губы, которую в народе называют «заячьей губой». Сейчас с этим врожденным недостатком успешно справляются пластические хирурги, но тогда он воспринимался как серьезный дефект. Здоровье ребенка было настолько слабым, что он прожил всего несколько лет.
Болезнь сына погрузила художника в состояние, которое требовало выхода в живописи. Он писал и бесконечно переписывал «Демона поверженного» — последнюю картину в знаменитой серии, начатой с оформления поэмы Лермонтова. Первым был «Демон сидящий» (1898 г.), которого он так отрекомендовал отцу: «Не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем том дух властный, величавый». Потом он взялся за «Демона летящего», но не завершил его, и вот теперь приступил к упорной работе над новым образом Демона. Тут уже тема иная — титанический протест и трагическая гибель. Эту работу называли «вещим сном о самом себе». Врубель переписывал ее сорок раз и был постоянно недоволен результатом. На выставке товарищества художников «Мир искусства» в 1902 году в Петербурге «Демон поверженный» был отвергнут возмущенной публикой. Врубель с горячностью писал жене: «Зависть и глупость людская в один день по возвращении в Москву исковеркали меня».
В том же году у Михаила Александровича появились первые признаки душевной болезни. Тем не менее, он работал как одержимый. Доктор Усольцев, лечивший Врубеля, писал: «Это художник — творец всем своим существом, до самых глубоких тайников психической деятельности. Он творил всегда, можно сказать, непрерывно, и творчество было для него так же легко и так же необходимо, как дыхание. Пока жив человек, он все дышит, пока дышал Врубель — он все творил!» Его одержимость живописью, дар художника и удивительная работоспособность поражали всех. Сестра Врубеля Анна вспоминала такой эпизод: «Однажды в Саратов была привезена копия с фрески Микельанджело «Страшный суд». Наш отец, узнав об этом, повел брата смотреть ее. Брат усиленно просил повторить осмотр… и, возвратясь, воспроизвел ее наизусть во всех характерных подробностях». А ведь тогда Михаилу было всего десять лет.
Позже, учась в Петербургской академии художеств, он за одну ночь написал сто фигурную композицию «Орфей в аду». Профессор П.П. Чистяков, строгий, придирчивый преподаватель, считал его лучшим своим учеником.
Одним из немногих друзей Врубеля был близкий ему по духу Константин Коровин, тоже входивший в Абрамцевский кружок. В дневниковых записях Коровин вспоминал: «Было лето. Жарко. Мы пошли купаться на большой пруд в саду. Михаил Александрович, голый, был хорошо сложен, и крепкие мускулы этого небольшого, даже маленького роста человека делали его красивым… Врубель был славянин чистой воды, поляк, и в нем была утонченность великой Польши, утонченность, равная Франции. На вид иностранец, но душой славянин, сын несправедливо и больно угнетенной страны, с пеленой высокого культа, щегольским изяществом драгоценного легкомыслия, высоких порывов, влюбленных чувств, музыки, искусств, с праздником и задором в душе».
А вот другая запись Коровина: «Глядя на Врубеля, на его светлые волосы, желтоватые глаза, на его сдержанную скромность, я почему- то думал: «Это Моцарт»…Вдруг Михаил Александрович сказал: «Константин Алексеевич, выпьем с тобой на «ты». Я принял с радостью предложение. «Я Моцарт, — сказал мне на ухо Врубель,— а ты не Сальери, и то, что делал я, тебе нравится, я знаю».
Но не всем были понятны поиски Врубеля. Некоторые его вещи вызывали недоумение даже у его покровителя Саввы Мамонтова. Коровин описал такой эпизод: «— Послушайте, что же это такое? — Глаза Саввы Ивановича Мамонтова улыбались. — Что же это Врубель — это же черт знает что такое! Вы видели его картины, которые он привез ко мне в мастерскую?.. Видели? — Видел,— говорю. — Что же это такое?.. Ужас! Я ничего подобного не видал никогда. И представьте, я ему говорю: «Я не понимаю, что за живопись, и живопись ли это?» А он мне: «Как я рад… Если бы вы понимали и вам бы нравилось, мне было бы очень тяжело…»
В это время ко мне приехал городской голова Рукавишников. Вошел в мастерскую, тоже увидел эти картины и говорит мне: «Что это такое у вас?.. Что за странные картины, жуть берет… Я, знаете ли, даже, признаться, забыл, зачем я к вам приехал…» Подумайте!.. Я ему говорю: «Это так — проба красок, еще не кончено».
Однако среди ценителей живописи у Врубеля было много поклонников. Конечно, цену этому таланту понимали коллеги — те, кто входил в Абрамцевский кружок и в сообщество художников «Мир искусства». А публика разделилась на два лагеря. Сохранилось воспоминание одного современника: «Когда Врубель был болен и находился в больнице, в Академии художеств открылась выставка Дягилева. На открытии присутствовал государь. Увидав картину Врубеля «Сирень», государь сказал: «Как это красиво. Мне нравится». Великий князь Владимир Александрович, стоящий рядом, горячо протестуя, возражал: «Что это такое? Это же декаденство!» «Нет, мне нравится», — повторил государь…»
Последний период жизни был тяжелым для Врубеля и Забелы. Михаил Александрович потерял зрение и уже не мог работать. Надежда Ивановна часто приходила в лечебницу, пела по его просьбе. Но болезнь прогрессировала. Сидя в саду в последнее лето своей жизни, он как-то сказал: «Воробьи чирикают мне — «чуть жив, чуть жив!» Его лицо становилось все утонченнее, одухотвореннее. В феврале 1910 года к прочим бедам присоединилось воспаление легких, перешедшее затем в чахотку. «Он шел к концу с полным спокойствием, сказав как-то, что через месяц его легкие будут как решето” — вспоминала сестра.
В последний сознательный день, перед агонией он особенно тщательно привел себя в порядок, горячо поцеловал с благодарностью руки жены и сестры, и больше уже они с ним не беседовали. Он мог только коротко отвечать на вопросы, и раз только ночью, придя в себя, прошептал, обращаясь к человеку, который ухаживал за ним: «Николай, довольно уже мне лежать здесь — поедем в академию».
Умер Михаил Александрович Врубель 1 апреля 1910 года. Ему было 54 года. Александр Блок, стоя над могилой художника, сказал: «Врубель пришел к нам как вестник, что в лиловую ночь вкраплено золото ясного вечера. Он оставил нам своих Демонов — как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать».
Надежда Ивановна Забела-Врубель пережила мужа всего на три года. Ее голос не дошел до нас, но она по-прежнему живет в картинах великого художника.
Источник: журнал «Смена» №12 2018г.