Насмешливый обличитель. Юрий Осипов .

 Он был маминым любимчиком, но пороли его, по распоряжению матери, так же, как и остальных детей — братьев и сестер, — нещадно. Современники, поеживаясь от желчных салтыковских сатир, величали писателя «сказочником», а фантасмагорические произведения этого беспощадного обличителя российских пороков — «странными фантазиями», оторванными от реальности. Он же к этой «ре­альности» подошел, быть может, ближе любого другого отечественного прозаика.

Сегодня острые произведения Салтыкова-Щедрина не в чести у читателя, хотя созданные им «антигерои», увы, по-прежнему живут среди нас; те, о ком он писал, что «вза­мен совести выросло у них во рту по два языка, и оба лгут». Более сурового обличителя в русской литературе не существовало. В сатире он превзошел самого Свифта. При этом верил в благотворность воспитания, стремился исправить, предупредить, одернуть. Недаром именно ему приписывают сакраментальное высказывание: «Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют».

А вот эти афоризмы уж точно его: «Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления», «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», «Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которо­му можно свободно подходить и закусывать».

В судьбе Салтыкова-Щедрина немало необычного. Он сподобился полюбить 12-летнюю девочку, а позже женился на ней, прожил с ней всю жизнь, но всегда оставался для нее «неудачником», сделавшим ее несчастной. Неисправимый романтик в душе, Михаил Евграфович внешне излучал строгость, даже суровость, чуждую всякой сентименталь­ности «раненого сердца». На самом известном портрете кисти Крамского мы видим отрешенного длиннобородого аскета, самозабвенно преданного своим идеалам.

Для столь крупного ученого, как И. Сеченов, Салтыков-Щедрин — «диагност наших общественных зол и не­дугов». Для видного религиозного философа В. Роза­нова он — «матерый волк, который напился русской крови и сытым отвалился в могилу». В наши дни тоже, пожалуй, найдутся сторонники каждой из этих диаме­трально противоположных трактовок. И, право, жаль, что сатирические произведения Щедрина постепенно исчезают из школьных программ по литературе. Ведь помимо того, что его творчество по-прежнему акту­ально, если не сказать — злободневно, перед нами прямой наследник Гоголя, достойный литературный визави Некрасова, Тургенева, Достоевского, Толсто­го, с которыми ему довелось жить в одно время. Он настойчиво будит в нас гражданское самосозна­ние, совесть, все воюет с нашими опрометчивыми теориями, с исконной русской леностью и инертностью.

А потому родовая фамилия Салтыков и точно неиз­вестно в честь кого взятый псевдоним Щедрин, слив­шиеся в двойную фамилию, не выпали из историче­ской памяти и продолжают украшать сокровищницу отечественной словесности. Ему блестяще удавались и иносказательные романы, и аллегорические повести, рассказы, и даже сказки для взрослых. «Когда человек сыт и доволен, когда дела или делишки его пойдут изрядно, то он почти всегда наклонен думать, что этой сытости и довольству не будет кон­ца». Можно ли считать подобное предупреждение Салтыкова-Щедрина (в числе прочих других) уста­ревшим?

 Михаил Евграфович Салтыков-Щед­рин родился морозным январским днем 27.01. 1826 года в тверском имении столбового дворянина Евграфа Сал­тыкова и его супруги Ольги Забелиной, дочери московского купца, ко­торую в 15-летнем возрасте отдали замуж за сорокалетнего помещика.

Тот увез молоденькую жену в свое поместье и доверил управлять внушительным числом крепостных. Ей исполнилось двадцать пять, когда она родила шестого сына, нареченного Михаилом. «Младшенького» матушка любила больше других детей, но почти ежедневные розги запомнились писателю на всю жизнь. С годами характер Ольги Михайловны сильно изменился. На смену веселой и добродушной москвичке пришла властная и жестокая бары­ня. Крепостные и собственные дети боялись ее до ужаса, старались не попадаться лишний раз на глаза, дабы ненароком не схлопотать наказание — пороли ведь в доме по приказу барыни всех без разбора.

Между тем разносторонние способности Михаила проявились достаточно рано. Грамоте его учил крепостной живописец, потом с ним занималась старшая сестра, священник из соседнего села, гувернантка и студент Московской духовной ака­демии. Этого оказалось достаточно для того, чтобы мальчик успешно сдал вступительные экзамены в престижное столичное учебное заведение — пансион при Московском дворянском институте, готовившем чи­новничью элиту России. Там юноша увлекся литературой, которая стала затем смыслом его жизни.

Не прошло и двух лет, как он был признан одним из лучших учеников пансиона и переведен в Царскосельский лицей, альма-матер Пушкина. Ну как тут было не «заболеть» поэзи­ей! И Михаил начал писать стихи, некоторые даже публиковались в «Современнике», выходившем под редакцией пушкинского друга П. Плетнева. Вскоре, однако, юноша понял, что поэзия не его стихия, и переключился на сатирическую прозу.

По окончании же лицея в его атте­стате среди прочих дисциплинарных проступков были отмечены «куре­ние, грубость и написание произведений неодобрительного содержания». С такой характеристикой писа­тель поступил на службу в канцелярию военного ведомства. А четыре года спустя был сослан на семь лет в провинцию за повесть «Запутанное дело», в которой недвусмысленно выразил свое отношение к крепостному праву и судьбе российского крестьянства. Эти дерзкие рассуждения начинающего автора могли бы остаться незамеченными, не со­впади они с грозными событиями Французской революции 1848-го года, всколыхнувшей всю Европу.

В Вятке, куда сослали неблаго­надежного литератора, ему довелось служить канцеляристом в разных государственных учреждениях. И та унылая провинциальная жизнь дала Щедрину возможность изучить все темные стороны мертвящей российской действительности, понять тяж­кую долю простого народа. В Вятке он напишет свои «Губернские очерки» и составит «Краткую историю России». И там же найдет себе жену, одну на всю жизнь.

Тяготила ли его служба? С одной стороны, он ощущал себя во враждебном окружении, с другой — на­бирался тягостного, но необходимого для писательства житейского опыта. Благонамеренного чиновника из себя не разыгрывал, но, как ни странно, дослужился в ссылке до советника губернского управления. Потом занимал важные посты в Ми­нистерстве внутренних дел, вице- губернаторствовал в Рязани и Твери… Там его прозвали «домашним Герценом» и «вице-Робеспьером». Несмотря на чины и знатность, со­стояния не нажил и потому не чу­рался литературной поденщины. Выйдя в отставку, стал убежденным «некрасовцем», избрав пристанищем журнал «Отечествен­ные записки». Причем победы и затруд­нения журнала воспринимал едва ли не острее, нежели проблемы собственной жизни.

А она его отнюдь не баловала. Надо отметить, что бесстрашный сатирик, балан­сировавший на грани цензурного запрета, и властитель дум прогрессивной общественности в душе оста­вался неисправимым романтиком. Да и семьянин из него вы­шел отличный. Пылко полюбив 12-летнюю дочь вятского вице- губернатора, он тер­пеливо дожидался, пока Лизонька Болти­на не повзрослеет, и тогда предложил ей руку и сердце. С бла­гословения родителей невесты 30-лет­ний Михаил Евграфович женился на своей избраннице, почти вдвое моложе его.

Ветреная и крайне недалекая, вряд ли она когда-нибудь любила мужа, который не питал иллюзий относительно ее интеллектуального уровня и культурных запросов. Даже удивительно, чем подобная особа, не блиставшая также внешними данными, могла очаровать проницательного писателя. Но, как бы то ни было, он души не чаял в своей избраннице, безмерно баловал ее и хранил ей верность.

К слову сказать, властная матушка Михаила Евграфовича выбор любимого сыночка не одобрила и отказала ему в материальной поддержке. Причем неудовольствие Ольги Михайловны вы­звали даже не возраст невесты и отсутствие приданого, а именно скудоумие и эгоистичный характер Лизоньки, которая называла мужа исключительно «мерзавцем», сломавшим ей жизнь, и в кабинет к нему входила лишь за тем, чтобы взять денег. Да и дети, видя такое отношение матери к отцу, вели себя соответственно. Прошло, кстати, семнадцать лет, прежде чем Елизавета Аполлоновна родила писателю сына и дочь, причем злые языки поговаривали, что дети-то и не его вовсе. Тем не менее, он, по свидетельству очевидцев, перед самой кончиной умолял сына беречь мать и всемерно заботиться о ней…

Из ссылки в Вятку Салтыков-Щедрин воз­вратился надворным советником, с блеском возобновив литературную деятельность. «Гу­бернские очерки» выдержали несколько изданий и сразу сделались одной из наиболее популярных книг. Они положили нача­ло целому литературному направлению, получившему название «обличитель­ное». Сами «Губернские очерки» принадлежали к этому направлению лишь отчасти, поскольку во многих из них на первый план выдвигается психология чиновничьего быта, а не только череда взяток, кляуз и всяческих злоупотреблений. Как живые, предстают перед нами «озорник» Порфирий Петрович, прообраз будущих «помпадуров», или «таш­кентец» Перегоренский, чье отчаянное ябедниче­ство донимает всех.

В январе 1869 года была издана «История одно­го города». В настоящем и будущем Глупова, типичного провинциального российского города, усматривается тупик и безнадежность. «Идти вперед — трудно, идти назад — не­возможно». Только в фи­нале проглядывает нечто похожее на свет надежды.

До этого Михаил Евграфович в первый раз вышел в отставку в чине статского советника. Он хотел поселиться в Москве и основать двухнедельный журнал, а когда задуманное пред­приятие не удалось, переехал в Петербург и стал фактически одним из редакторов «Современника». И пи­сал, писал, писал. О человеческом одичании, о том, как в людской ду­ше порок побеждает ростки здравого смысла, о рабской психологии

Одна из аллегорических щедринских сказок называется «Пропала совесть». Грустно очень, когда совесть у человека пропадает. А кто та­кой хрестоматийный Иудушка (Порфирий) Головлев? Да, конечно, лице­мерный подлец, уничтожавший все живое и светлое вокруг себя. Но ведь каков его конец! «В нескольких шагах от дороги найден закоченевший труп головлевского барина». Что ви­дится нам за смертью этого поганого человечишки? Может, он был убит, когда захотел покаяться в грехах на могиле матери. Или, может, сам наложил на себя руки… И хотя «Го­спода Головлевы» едва ли не самая страшная книга Щедрина, наизнанку выворачивающая традиционный семейный роман, автор и здесь проявляет сочувствие к своим поистине памфлетным персонажам.

Проницательный сатирик Щедрин не только клеймил пороки, по сути, все еще «феодальной» России, но и скептически оценивал перспективы развития капитализма на российской почве. Он умел говорить нелицеприятные вещи всем, и слыл безжалостным писателем, и все же и в «Глупове», и в сказках, и особенно в «Господах Головлевых» ощущается авторская боль ко всему окружающему…

Но вернемся к «Истории одного города». Напрашивается ее сравнение с пушкинской «Историей села Горюхина», напечатанной в «Современнике» вскоре после трагической гибели автора. Щедрин явно вос­пользовался жанровым вариантом Пушкина и ввел в свое произведение разные пародийные мотивы, да еще добавил фантасмагории. В «Глупове» мы находим отголоски гого­левского смеха, а также перекличку с саркастическими выпадами Достоевского. Получилась своеобраз­ная сатирическая энциклопедия, где досталось и реакционерам, и псевдореформаторам. Недаром многие высказывания автора разошлись на актуальные и в наши дни цитаты.

Например: «У Глупова нет истории… Рассказывают старожилы, что была какая-то история, и хранилась она в соборной колокольне, но впослед­ствии не то крысами съедена, не то в пожаре сгорела». А вот о губернаторах: «Были губернаторы добрые, были и злецы; только глупых не было — потому что начальники!» Бюрократию великий сатирик знал досконально, но не менее зло посмеялся и над представителями так называемых «прогрессивных сил». «Нет задачи более достойной истинного либерала, как с доверием ожидать дальнейших разъяснений».

Бывший ссыльный, ныне в больших чинах (что само по себе удивительно!), Салтыков-Щедрин с семьей с 1863 года постепенно нала­дил жизнь в Северной Пальмире, но запустил собственное здоровье под бременем неустанной редакционной и творческой работы. Пагубно отражались на нем и цензурные ограничения, которым часто подвергался «Современник».

По всей вероятности, именно отсутствие надежд на скорую перемену журнальных дел к лучшему побу­дило Михаила Евграфовича вновь поступить на службу в менее политизированное ведомство. Им оказа­лась Пензенская торговая палата, куда он был назначен управляющим, а два года спустя переведен в той же должности в Тулу, затем в Рязань.

Но как только «Отечественные записки» перешли с января 1868 года под патронаж Некрасова, Салтыков-Щедрин сделался усерднейшим со­трудником издания. Летом того же года он окончательно покинул службу и стал в редакции правой рукой Некрасова, а после его смерти возглавил журнал.

Пока существовали «Отечественные записки», то есть до 1884 года, Михаил Евграфович работал исключительно для них. Там увидели свет «Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Дневник про­винциала в Петербурге», «Благонамеренные речи», «Господа Головлевы» и другие художественные и пу­блицистические произведения писателя. Двадцать лет кряду «все крупные явления русской общественной жизни встречали отголосок в твор­честве Щедрина, который порой угадывал их еще в зародыше». Поэтому творчество выдающегося сатирика — исторический документ, сочетающий в себе «реальную и художественную правду».

Он руководил ведущим журналом страны в тот важнейший период, когда завершался главный цикл «великих реформ», начатый отменой крепостного права в 1861 году. Причем реформы эти, говоря словами Некрасова, «теряли должные размеры и с треском пятились назад», поскольку непосредственное осуществление их попало в руки людей им враждебных. И вот парадокс: при наличии реформ в обществе все резче обозна­чались признаки реакции и застоя. Усиливался дух хищничества и наживы, мельчали люди и учреждения, на­чинало торжествовать все легкомысленное и пустое. Как тут мог писатель с талантом Ще­дрина воздержаться от сатиры! В его творчестве она становилась орудием борьбы против всего отжившего.

И тогда перед читателем явился Бородавкин («История одного города»), втихомолку пишущий «устав о нестеснении градоначальников законами». Или же — помещик Поскудников («Дневник провинциала в Петербурге»), «признающий небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих». Бичующая авторская сатира в основном дает отпор отчаянным усилиям по­бежденных снова завоевать утраченные из-за реформ позиции, возместить понесенные потери. В «Дневнике провинциала» ретроградами выдумываются прожекты, выдвигающие на пер­вый план «благонадежных и знающих обстоятельства местных землевладельцев». А в «Пом­падурах и помпадуршах» дубиноголовые ставят палки в колеса толковым мировым посредникам, которых называют «отщепенцами дворянского лагеря»…

С удивительной выпуклостью, абсолютно зримо изображен сокровенный внутренний мир членов Головлевской семьи в «Господах Головлевых, этом вершинном произведении отечественной прозы второй половины 19-го столетия. Члены этой семьи — порождение крепостной эпохи — полубезумны, их души уродливы и исковерканы. Но и в описании Головлевых автор сохраняет присущий ему гуманизм. Так, в черствой и ска­редной старухе Арине Петровне он находит человеческие черты, внушающие сострадание. И даже в Иу­душке Головлеве (Порфирии), персонаже, который стал нарицательным, «лицемере чисто русского пошиба, лишенном всякого нравственного мерила», обнаруживается со­весть, пусть до поры «загнанная и позабытая», но способная в кризисную минуту проснуться и привести очнувшегося Порфирия к смерти.

Рядом с «Господами Головлевы­ми» по праву располагается «Пошехонская старина», ярко живопи­сующая панораму тех основ, на которых зиждился государственный строй крепостнической России. Идиллии барской Обломовки в памятном сне героя романа Гончарова Салтыков-Щедрин противопоставляет истинное лицо крепост­ной деревни, запечатленное трез­вым художником-психологом. «Пошехонская старина» отрицала уже всякую возможность идеализации крепостного быта, рисуя вместе с тем перед читателем целую гале­рею проникновенных художественных образов представителей того исчезнувшего со временем со­словия.

«Просветители, свободные от наук» встречают нас в «Господах ташкентцах», и мы узнаем, что «Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам, и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем». Не щадит Салтыков-Щедрин также новые учреждения — земство, суд присяжных, адвокатуру, ибо требует от них многого и не прощает им компромиссов.

Столь же строго относился сатирик и к некоторым учреждениям печати, занимавшимся, по его выраже­нию, «пенкоснимательством». А сама литература? «Литература может быть названа солью русской жиз­ни, — писал он, — что будет, если соль перестанет быть соленою, если к ограничениям, не зависящим от литературы, он прибавит еще добровольное самоограничение?..» Поистине, золотые слова.

Стиль и слог Щедрина исключительно своеобразны. Каждый его персонаж говорит сообразно своему характеру и общественному положению. Точность же язвительной авторской речи просто бесподобна. Недаром она так афористична. Когда писатель говорит от собственного лица, оригинальность его мане­ры письма проявляется и в словесных сочетаниях, и в их неожиданных сближениях, и в быстрых переходах из одной тональности в дру­гую. Нередко за вполне реалистич­ными сюжетными линиями и персонажами скрываются в произведе­ниях Щедрина условные мировоз­зренческие концепции, в числе которых столь глобальные понятия, как «жизнь» и «смерть».

Отсюда — мотив кукол и кукольности («История одного города», «Игрушечного дела людишки»), зоо­морфные образы (очеловеченные звери в «Сказках», звероподобные люди в «Господах ташкентцах»). После Некрасова ни у кого из русских писателей не услышишь таких искренних стонов при виде несконча­емого рабского труда на родимой земле. А какие волнующие картины природы дал этот суровый обличитель «свинцовых мерзостей» жизни!

Мало существует таких красок и смысловых нюансов, каких нельзя найти в произведениях Щедрина. Искрящимся юмором полна при­чудливая беседа «мальчика в штанах и мальчика без штанов». Задушевный лиризм отличает финал «Головлевых» и «Больного места». Среди немногих у этого прозаика описа­ний встречаются, тем не менее, подлинные перлы. Как, скажем, картина деревенской осени в «Головлевых» или засыпающего уездного городка в «Благонамеренных речах»…

Литературоведы ставят сильное «мировоззренческое напряжение» прозы Щедрина в один ряд с лучшими произведениями Достоевского и Чехова. Досадно только, что его непримиримой сатирой в советское время догматически «перекормили» учащихся средних школ.

Салтыков-Щедрин с трудом поддается экранизациям и инсцени­ровкам, однако некоторые удачные попытки заслуживают упоминания. В семидесятые годы подлинным со­бытием культурной жизни страны явился спектакль Григория Товстоногова в московском театре «Со­временник» «Балалайкин и К». Его часто показывали по телевидению, и трусливый лозунг главного героя в блистательном исполнении Валентина Гафта «Давайте годить!» превратился в сатирическое осмеяние брежневского застоя. Незабываемое впечатление произвел также мхатовский спектакль по «Господам Головлевым», в котором Иудушку бесподобно сыграл Иннокентий Смоктуновский.

Ну а по «Истории одного города» известный кинорежиссер С. Овча­ров снял абсурдистскую эпопею «Оно». То были уже годы перестройки, когда бессмертную книгу Щедрина считали пророческой, усматривая в ней острые шаржи не только на Александра Первого и его ненавистного всем подручного Арак­чеева, но и на Сталина, Хрущева, Брежнева… Нашли интересное воплощение в мультипликации сказки Щедрина — «Премудрый пескарь», «Органчик», «Как один мужик двух генералов прокормил».

… О чем он мечтал, о чем думал в безмолвные вечерние часы, наедине с рукописями под приглушенным светом настольной лампы? Об этом можно только догадываться, глядя на его буквально трагические пор­треты кисти упоминавшегося выше Крамского и Ярошенко, изобразившего писателя за три года до смерти, уже как бы не принадлежащим этому миру — отчаявшимся, страдающим, больным. Михаил Евграфович и впрямь сильно прибаливал под конец жизни. Но стоически переносил недуги.

Суровый, непримиримый на общественном и литературном поприще, он был добр и терпелив с домочадцами, всю нерастраченную сердеч­ную нежность направляя на достижение мира в семье. Говорят, та­лантливые люди бывают подчас тяжелы для домочадцев. О Щедрине такого не скажешь. И злые вы­ходки, явное пренебрежение жены прощал, слухам про ее тайные измены не верил, а когда почувствовал приближение кончины, закли­нал детей, прежде всего, заботиться о матери…

Отпрыск аристократической фамилии, исправно поставлявшей Рос­сии бояр, князей, графов, генерал-аншефов и давшей ей даже одну царицу, Салтыков-Щедрин отлично понимал, что будущее Отчизны — за массами, а не за титулованными особами. Да и весь ход цивилизации указывал на это, ведь после про­мышленных революций сословная иерархия вела к экономическому отставанию тех стран, где она сохранялась.

Идея народовластия была для Щедрина важна. Однако он не идеализировал, подобно отдельным отечественным мыслителям крестьян­скую общину, полагая, что народ сначала следует просветить и под­готовить к высокой миссии. Как? Ясного ответа на этот сакраментальный вопрос у него не было. И все же свобода представлялась ему высшей ценностью. «Ежели общество лишено свободы, — писал Салтыков-Щедрин, — зна­чит, оно живет без идеалов, без горения мысли, не имея ни основы для творчества, ни веры в пред­стоящие ему судьбы».

Последние месяцы жизни Михаил Евграфович провел в постели, почти пол­ностью обездвижив. Приходившим к нему посетителям просил передать: «Я очень занят — умираю». Чувство юмора и язвительная ирония не покидали Щедрина до смертного часа.

Он скончался пред­положительно от ин­сульта в апреле 1889 года в возрасте 63 лет и погребен, согласно его желанию, на Волковском кладбище рядом с могилой Тургенева.

«Не знал, чего ему хотелось: не то кон­ституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать». «Во всех странах железные дороги для передвижения служат, а у нас сверх того и для воровства». «У нас в России воруют все. И при этом, хохоча, приговаривают: «Да когда же все это кончится?» Подобные меткие афоризмы Щедрина мы слышим ежедневно. Кое-кому он и сегодня кажется «крамольным», по крайней мере, «неблагонадежным».

А этот своевольный писатель-сатирик и, по совме­стительству, вице-губернатор как раз не собирался угождать всем и каждому. Но отодвинуть его за спины первостатейных классиков русской литера­туры не удавалось и не удастся.

Источник: журнал «Смена» №3  2023г.