Что известно о двоих распятых с Иисусом Христом на Голгофе, о тех, кого судьба (или Божье Промышление) свела со Спасителем в последние часы Его земной жизни, в страшный миг Его ухода? Почему Церковь помнит их имена, какой след они оставили в Священной истории? Почему с самых первых черновых редакций евангельских глав «Мастера и Маргариты» они присутствуют в булгаковском романе и почти 12 лет Мастер работает над литературным воплощением их образов, изучая первоисточники и труды историков Церкви, выверяя и уточняя мельчайшие подробности и детали?
Ревнители
«С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его», – свидетельствует евангелист (Мк 15: 27; ср. Мф 27: 38; Мк 23: 33; Ин 19: 18). Апокрифическое Евангелие от Никодима называет их имена: «И распяли также двух разбойников по сторонам Его: Дисмаса по правую и Гестаса по левую». Так и у Булгакова: Иешуа Га-Ноцри распят на среднем, «первом столбе», «Дисмас на втором столбе» справа от него, а Гестас, соответственно, – на третьем, слева.
За какой «разбой» были приговорены к распятию Дисмас и Гестас? Разбойничество было достаточно распространённым видом преступлений в древней Иудее (Суд 9: 25; 11: 3). В условиях, когда города и селения находились друг от друга на значительном расстоянии, разделённые обширными пустынными, безлюдными пространствами, непригодными для проживания, неизбежно возникали условия, при которых разбойники грабили путников, торговые и паломнические караваны. Население и власти веками вели с ними беспощадную борьбу. По иудейским законам, если разбойник в ходе своих разбойных действий совершал убийство, то он подлежал смертной казни через усекновение мечом (Сангедрин 9.1; ср. Исх 21: 12, 16; Втор 24: 7). Здесь действовал принцип талиона – возмездия, соразмерного преступлению: «Око за око, зуб за зуб» (Лев 24: 20).
Римская казнь через распятие со времён Ирода Великого применялась в Иудее к мятежникам и бунтовщикам. Именно такое значение – мятежник, бунтовщик, – по свидетельству евангелиста Луки, вкладывал в слово «разбойник» начальник римского гарнизона Иерусалима Клавдий Лисий, допрашивая апостола Павла: «Не ты ли тот Египтянин, который перед сими днями произвел возмущение и вывел в пустыню четыре тысячи человек разбойников?» (Деян 21: 38). Поэтому в булгаковском романе прокуратор Пилат говорит: «Разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырёх (римских) солдат… вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римской властью», и на досках, прибитых к навершию их крестов, написано: «Разбойник и мятежник». Таких «разбойников» в Иудее евангельских времён именовали «ревнителями» – кананитами (евр. канаим, от канна – «ревностный») и зелотами (греч. зелотес, от зело – «горячо любить, ревновать»). Движение зелотов возникло как национально- освободительное, антиримское. В насилии, борьбе с оружием в руках его приверженцы видели единственное средство изгнания иноземных захватчиков и единственно достойную форму служения Богу в условиях вражеской оккупации, пособники римлян воспринимались ими как вероотступники.
Зелоты возглавили два мощных антиримских восстания в Иудее – после смерти Ирода Великого и разделения римлянами единого Иудейского царства на четыре области-тетрархии, управляемые подвластными им царьками – сыновьями Ирода (6 год до н. э.), и после отречения тетрарха Иудеи Ирода Архелая и перехода его тетрархии вместе со святым для евреев городом Иерусалимом и Храмом под прямое управление римских наместников (6 год н. э.), жестоко подавленные римлянами. «Движение захлебнулось, однако подспудно влияние «ревнителей» продолжало расти, – пишет Александр Мень. – Каждый раз, когда появлялся новый вождь, звавший народ к оружию», зелоты «немедленно устремлялись за ним, уповая, что в критический момент с неба сойдут ангелы и вместе с ними сокрушат римского орла».
В ряды их во время подобных восстаний вливались массы местного населения, в своей повседневной жизни далёкого от религиозного фанатизма: в римской Иудее копившееся недовольство при малейшем поводе, при малейшей возможности прорывалось наружу. Зелоты пользовались безусловной поддержкой беднейшей части населения страны и радикального крыла представленной в Синедрионе партии фарисеев, оппозиционной по отношению к правящей проримской партии саддукеев. «Приверженцы этой секты во всём прочем вполне примыкают к учению фарисеев, – писал о зелотах современник, Иосиф Флавий. – Зато у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога. Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека» – римского кесаря.
Иисус не обрушивал на зелотов гневных обличений, их, в отличие от фарисеев, не называл «лицемерами» (Мф 23: 13–15). Они искренне, пламенно веровали и с готовностью шли на смерть за свои убеждения, за веру и за справедливость, как они её понимали. Это не могло не вызывать невольное уважение к ним даже у тех, кто не разделял их взглядов. «Фанатики, фанатики!» – в сердцах отзывается о них булгаковский Пилат. Зелотов называли «галилеянами», «галилейской сектой», поскольку большинство зелотов составляли иудеи этой тетрархии. «Жители Галилеи всегда стойко выдерживали всякое вражеское нападение, ибо они от самой ранней молодости подготовляли себя к бою и всегда были многочисленны. Этих бойцов никогда нельзя было упрекнуть в недостатке мужества», – свидетельствует Иосиф Флавий.
«Не исключено поэтому, – комментирует религиовед Зенон Косидовский, – что у Иисуса были среди них знакомые или даже родственники; это делает понятными Его контакты» с зелотами. По мнению ряда исследователей, это объясняет тот поразительный факт, что Иисус часто и резко выступает против фарисеев, но почти никогда не высказывается о зелотах, деятельность которых была тогда одной из самых острых проблем общественной жизни Палестины. По мнению некоторых, Иисус тайно сочувствовал «национально- освободительному движению зелотов». Известно, что в ближайшем окружении Иисуса был по меньшей мере один настоящий зелот – апостол Симон. В Новом Завете он упоминается как «Симон Кананит» (Мф 10: 4; Мк 3: 18); «Симон, называемый Зилотом» (Лк 6: 15); «Симон Зилот» (Деян 1: 13).
Разумеется, это вовсе не означает, что Иисус разделял взгляды зелотов и одобрял их действия. Напротив, именно пример Симона Кананита показывает, что Спаситель сожалел об их заблуждениях, стремился наставить их на путь истинный и что в некоторых случаях это Ему удавалось. «Один из учеников Христа Симон вышел из этой партии, – отмечает Александр Мень. – Симон Зилот оставил ради Христа партию воинствующих экстремистов… Слова Иисуса о «разбойниках», которые губят стадо, показывают, что, вероятно, Он не одобрял «ревнителей»… Иные пути к освобождению подлинному покажет Иисус» – Провозвестник грядущего Царства справедливости и истины, где люди уже «не поднимут… меча» на ближнего (Ис 2: 4; Мих 4: 3), – Царства, которое настанет при втором Его пришествии. Его ставшее крылатым изречение: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф 26: 52) имело прямое отношение и к зелотам, звучало как пророчество и предостережение, – увы, тщетное. «Это их фанатизм привёл впоследствии к войне с могущественным Римом (66–73 годы) и к гибели Иерусалима (70 год)», – напоминает Зенон Косидовский. Зелоты были движимы реакционной утопией – идеей возврата к патриархальному обществу и национально-культурной обособленности, уже отжившей своё, нежизнеспособной в эллинистическо-римскую эпоху активного взаимовлияния и синтеза культур.
Трагической иронией звучат имена распятых со Христом «разбойников»-зелотов. В Палестине I века родители-иудеи давали детям понравившиеся звучные, красивые чужеземные имена, зачастую не вникая в их смысл. По трагическому парадоксу судьбы, имена обоих фанатиков веры в Единого Бога, борьбы за национальную независимость и культурную обособленность Иудеи не просто греческие, но ещё вдобавок и теофорные, содержащие имена чужеземных языческих богов. Гестас по-гречески значит «посвящённый Гестии-Весте», богине домашнего очага у греков и римлян, а Дисмас (Димас, Димант) – имя фригийского (малоазийского) божества реки Сангария; Димант приходился дедом Аттису – умирающему и воскресающему богу растительности, спутнику Великой богини-матери Кибелы, оргиастический культ которой сопровождался человеческими жертвоприношениями и нёс в себе черты глубокой архаики; в греческой мифологии Димант – отец троянской царицы Гекубы/Гекабы, после смерти превращённой богами в собаку; историки религии видят в ней одно из многочисленных воплощений богини луны, ночи и колдовства Гекаты.
Сами их имена – свидетельство того, что идея национально-культурного изоляционизма, за которую убивали и шли на смерть эти двое, изжила себя. От варварства и дикости, жестокости и ненависти, от разобщённости и ксенофобии мир, в котором они жили, двигался к очищению и просветлению, к новому духовному единству, к торжеству того вероучения, которое провозгласит: «несть ни Еллина ни Иудея» (Кол 3: 11).
Зелоты были среди тех, кто особенно фанатически и страстно ждал явления Мессии (евр. машиах), царя-освободителя Израиля. С I века вера в Его скорый приход легла в основу массовых движений и многочисленных сект, лидеры которых претендовали на роль Мессии. Зелоты обычно были самыми активными и воинственными участниками этих мессианских движений.
Безумство храбрых
Видимо, именно с этими всеобщими мессианскими ожиданиями был связан упоминаемый евангелистами, возглавленный «разбойником» Вараввой «мятеж» с «убийством» (Мк 15: 7), «произведенное в городе возмущение и убийство» (Лк 23: 19), участниками которого, по мнению историков Церкви, были двое зелотов, приговорённых к распятию вместе с Иисусом.
Основываясь на свидетельстве евангелиста Луки о «Галилеянах (здесь: «зелотах»), которых кровь Пилат смешал с жертвами их» (Лк 13: 1), исследователи датируют это событие последней осенью земной жизни Спасителя, днями, предшествовавшими празднику Кущей, отмечавшемуся в 15–22 числах месяца тишри (сентябрь – октябрь), – одному из трёх великих годовых праздников, в которые обычай предписывал иудеям Палестины и диаспоры совершать паломничество в Иерусалим (Исх 23: 14; Втор 16: 1–16). Ф.-В. Фаррар говорит об этом мятеже как об «одном из многочисленных возмущений, которыми отличалось время прокуратора Понтия Пилата. О событии этом не имеется больше никаких сведений; происшествия вроде того, что несколько буйных фанатиков были убиты в Иерусалиме римским гарнизоном, были так заурядны, что в те смутные времена на них не обращалось почти никакого внимания. Наверное, были сотни таких вспышек, о которых ничего не сообщает Иосиф Флавий».
Происшествие, однако, судя по всему, было не такое уж заурядное – трёх выживших бунтовщиков, напомним, держали в заточении и допрашивали почти полгода, притом что обычно участников подобных выступлений или убивали непосредственно при подавлении бунта, или распинали практически сразу же после того, как захватывали живыми в плен. Упоминание о «жертвах», с которыми смешалась кровь участников мятежа, позволяет заключить, что местом, где разыгрались эти события, был Иерусалимский храм – единственное место, где евреи, по закону Моисееву, совершали жертвоприношения (Лев 1: 3; 4: 4).
Животные, предназначенные для жертвоприношений, продавались в южной части Внешнего двора Храма – так называемом Дворе язычников, где вели свои дела торговцы и менялы, вещали бродячие проповедники и всегда было многолюдно, – единственном храмовом дворе, на который допускались иноверцы. Купленные животные (быки, козы, овцы, голуби) передавались жертвователями служителям Храма, левитам, которые закалывали их во Дворе священников, на жертвеннике всесожжений (Исх 11: 29; 2Пар 4: 1).
Если зелоты появились в Храме с целью призвать к восстанию против римлян народ, всегда во множестве толпившийся на Дворе язычников, и в особенности перед главными годовыми праздниками, им не было необходимости принимать вид паломников, прибывших для принесения жертв. Очевидно, их целью был Внешний храмовый двор, расположенный к северу от Двора язычников и отделённый от него решёткой и воротами с предупреждающими надписями на каменных плитах, одна из которых была обнаружена археологами в 1871 году: «Ни один чужеземец да не проникает за окружающую Храм ограду. Кто же проникнет, сам будет повинен в (наказании), которое последует: смерти». На этом дворе располагалось здание Храма с его преддверием – Двором священников.
Сомнительно, чтобы религиозные фанатики зелоты ставили своей целью кощунственный захват Храма или ограбление его сокровищницы. Значит, принеся жертвы, они направили свои стопы к некоей иной цели на этом дворе. Вряд ли они пришли сюда слушать наставления знаменитых законоучителей, проводивших занятия со своими подопечными в тишине, тени и прохладе галерей, окружавших этот храмовый двор. Вероятнее предположить, что их привлекло нечто иное – видимо, они надеялись незаметно проникнуть в выходившие на этот двор две крытые галереи – «висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней», убив часовых, охранявших входы в галереи (очевидно, этот эпизод мятежа имеет в виду булгаковский Пилат, говоря, что «разбойники Дисмас и Гестас убили со своими присными четырёх (римских) солдат»). Бунтовщики намеревались ворваться в крепость и, используя фактор внезапности, перебить расквартированную в ней севастийскую когорту XII легиона Молниеносного (Фульмината) – римский гарнизон Иерусалима, и, завладев городом, призвать соотечественников к оружию. В том, что десятки тысяч единоверцев – жители Иерусалима и окрестных селений и прибывающие в город паломники – немедленно присоединятся к ним, узнав о случившемся, они не сомневались.
Антониева башня была ключом к городу, его главной укреплённой цитаделью; во время Великой Иудейской войны 66–73 годов она несколько раз переходила из рук в руки и была местом ожесточённейших боёв. «Она была расположена на пересечении двух колоннад первого (Внешнего) храмового двора, западной и северной, и построена на обрывистой со всех сторон скале, возвышавшейся на высоту 50 локтей, – вспоминает Иосиф Флавий. – …Начиная с самого основания скала была покрыта гладкими каменными плитами… чтобы всякий, кто попытается подняться по ней, соскальзывал вниз». «Висячие мосты» были наиболее уязвимым местом крепости – недаром в Иудейскую войну во время первой же осады они были разрушены осаждёнными. «С неё можно было обозревать весь Храм, – вспоминает Иосиф Флавий. – Там, где Антония соприкасалась с колоннадами Храма, с обеих сторон шли вниз лестницы, по которым спускались воины римского гарнизона (ведь здесь всегда стояла римская часть, и во время праздников воины в полном вооружении выстраивались вдоль колоннад, чтобы предупреждать проявления возмущения в народе)».
Поэтому заговорщики и предприняли попытку захватить крепость не во время праздника, а в предпраздничные дни, до основного наплыва паломников, когда севастийская когорта ещё не была приведена в полную боевую готовность и за порядком на храмовых дворах следили лишь обычные часовые. Из текста Евангелий явствует, что в момент нападения в крепости находился Понтий Пилат, очевидно, только что прибывший из своей главной резиденции в Кесарии Приморской на время праздника в Иерусалим и со своим штабом лично инспектировавший крепость. Это позволяет предположить, что момент нападения был выбран не случайно, – вполне возможно, что заговорщики планировали убить римского наместника Иудеи в надежде, что это послужит началом всеобщего антиримского восстания еврейского населения Палестины. Да и то, что мысли часовых в момент нападения будут заняты присутствием в крепости высокого начальства, они также, надо думать, учли.
У заговорщиков были основания надеяться на успех своей безумно смелой затеи. Они рассчитывали на неожиданность, внезапность нападения, на то, чтобы застать гарнизон врасплох. Но судьба не дала им этого шанса. План их сорвался. Очевидно, нападающих заметили. Возможно, один из римских солдат, убитых ими у входов в галереи, успел перед смертью закричать. А возможно, условленный сигнал часовым на крепостной стене подал один из агентов тайной службы прокуратора, целыми днями под видом нищих, торговцев, зевак слонявшихся по храмовым дворам, присматриваясь к паломникам, прислушиваясь к их разговорам.
В крепости затрубили тревогу. Римские легионеры, спешно вооружаясь, бегом спускались по висячим мостам на Храмовый двор. Как явствует из текста Евангелий, Пилат лично руководил подавлением бунта со свойственной ему решительностью и жестокостью. Силы были слишком неравны – римские солдаты в железных доспехах, вооружённые копьями и мечами, против бунтовщиков с короткими кинжалами – традиционным оружием зелотов, которые они, по своему обыкновению, пронесли на Храмовый двор спрятанными под одеждой, – и четырьмя взятыми с бою римскими мечами. Заговорщиков окружили и перебили. В поисках спасения немногие прорвавшиеся с боем зелоты бежали на Двор священников и схватились за рога жертвенника всесожжений – никакими другими причинами невозможно объяснить засвидетельствованное евангелистом присутствие этих лиц явно несвященнического звания у этого жертвенника, на этом дворе. «Жертвенник служил убежищем спасения для виновных и преступных лиц, – рассказывает архимандрит Никифор Бажанов. – Лица, подлежавшие смерти, бежали к жертвеннику, хватались за рога оного и таким образом спасали себе жизнь и свободу (3Цар 1: 50)». Посягновение на жизнь таких лиц, находящихся под защитой Бога и Храма, считалось тягчайшим религиозным преступлением и святотатством. Даже входить во Двор священников имели право только служители Храма. Неиудеям вообще под страхом смерти запрещался вход во все три внутренних храмовых двора, и уж тем более в самый запретный из них – двор, где совершались жертвоприношения.
Но римским солдатам, увлечённым погоней, разгорячённым схваткой, некогда было вникать в подобные религиозные тонкости. Они озверелой толпой ворвались во Двор священников и перебили бунтовщиков, искавших спасения у жертвенника; людская кровь ручьями текла по священным плитам Внутреннего двора и по самому жертвеннику, смешиваясь с кровью закланных животных. Зелоты, зная, что их ждёт в руках римлян, дрались с отчаянием обречённых – только троих римлянам удалось захватить в плен живыми.
Всё закончилось так, как рек Спаситель: «взявшие меч» пали от римских мечей.
Источник: журнал «Наука и религия» №1 2016г.
