Если верить Данте Алигьери, над входом в Ад начертано: Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate – «Оставьте всякую надежду, вы, входящие сюда». Если бы руководство НИИ общей реаниматологии имени Неговского задумало украсить его вход каким-то афоризмом, то более всех подошёл бы девиз «Обретите надежду все, кто её потерял». Здесь владеют «особо секретной» информацией, которая, казалось бы, может быть подвластна лишь небесным силам: почему люди умирают, какие сигнальные системы предупреждают их о смертельной опасности? как их вовремя «услышать»? что на самом деле происходит после смерти и можно ли отсрочить её? Наш обозреватель Наталия Лескова беседует с директором Института, членом-корреспондентом РАН Виктором МОРОЗОМ. Кстати, он считает главного теоретика «жизни после смерти» Рэймонда Моуди великим мистификатором, потому что со смертью дела обстоят гораздо интереснее и сложнее.
– Основатель вашего Института и родоначальник всей мировой реаниматологии академик Владимир Неговский доказал, что в центре проблемы оживления – мозг и состояние центральной нервной системы, а не работа сердца и лёгких, как считают многие. Но в каком состоянии мозга оживление теряет смысл? Какие здесь критерии?
– В практику реаниматологии сегодня введено обязательное присутствие невропатолога, изучающего микросимптоматику мозга. Даже если работает сердце, а мозг необратимо повреждён, смысла в оживлении нет. Конечно, можно вернуть в мир живых практически любого пациента, ведь возможности реаниматологии сегодня очень велики. Но это уже будет не полноценный человек, а полуживотное-получеловек. Между тем, ещё античные врачи говорили об этом: мы «можем лечить и не должны убивать, но не должны приносить в мир мёртвую душу». Верно сказано, и надо помнить об этом.
Кстати, реаниматология – термин, предложенный академиком Неговским в 1961 году, – означает вовсе не «восстановление движения», как принято считать. Ведь «анима» на латыни – дух, душа, жизненное начало – вот что главное. В то же время элементарные терапевтические процедуры, помогающие дыханию и кровообращению, должны поддерживаться вплоть до биологической смерти. Даже у безнадёжных пациентов должна оставаться надежда на исцеление. В нашей профессии нельзя быть самонадеянным и считать, что нам точно известно, будет пациент жить или нет. В мире 15 миллионов пациентов – и столько же историй болезней. Каждый человек уникален, поэтому точно знать, как поведёт себя тот или иной организм в ходе болезни, врач не может. Бывает, пациент с хорошим прогнозом ночью умирает, а бывает, критический больной, казалось бы, без шансов на выживание пришёл в себя и просит борща.
– В вашем Институте немало уникальных разработок…
– Да, и одна из них – уже применяющийся в больницах метод низкоэнергетичных лазерных технологий для жизнеобеспечения при массивной кровопотере. Широко используются наши методы экстракорпоральной детоксикации при септическом шоке, острой печёночной и почечной недостаточности. Обосновано применение метода экстракорпорального очищения крови на этапе подготовки к трансплантации печени. Мы умеем увеличить производительность сердца при операциях с искусственным кровообращением, снизить кровопотери.
Одно из важнейших достижений Института – разработка метода дефибрилляции электрическим импульсом биполярной формы (импульс Гурвича), который сегодня признан в мире наиболее эффективным и безопасным.
Наша гордость – атомный силовой микроскоп, в который можно разглядеть изменения мембраны эритроцитов с точностью до нанометров. Благодаря этому сегодня мы знаем, что происходит на клеточном уровне при тех или иных заболеваниях, кровопотерях, отравлении химическими веществами. Нормальная клетка выглядит совсем не так, как повреждённая, на поверхности которой появляются тёмные «рытвины», «колдобины» и «язвы». Причём при различных воздействиях повреждённая клетка выглядит по-разному. Сегодня у нас есть чёткая картина закономерностей в изменении жизнедеятельности клетки при тех или иных заболеваниях, в том числе алкоголизме и наркомании. Когда я показываю своим студентам, как под атомным силовым микроскопом выглядит клетка наркомана, они испытывают потрясение и, надеюсь, отказываются от мысли употреблять эту гадость.
– Да, Виктор Васильевич, я вижу у вас на стенах страшноватые картинки с изображением повреждённых клеток. А что означают надписи на них – «цинк», «фтор», «железо»?
– Дело в том, что даже обычные медикаменты, которые употребляют, вовсе не безобидны. Например, многие пьют известный мочегонный препарат фуросемид – «для профилактики» от мигреней, от гипертонии, и не знают, что после приёма этого вещества клетка крови совершенно искажается, теряет свой нормальный облик. А это чревато серьёзными последствиями. С большой осторожностью надо применять известное антацидное средство маалокс, которое назначают при язвах и гастритах. У нас недавно был случай: в отделение реанимации доставили даму, которая выпила флакон маалокса – мол, хуже не будет! Состояние её было тяжелейшее, еле откачали – ведь маалокс содержит цинк, который при передозировке превращается в сильный яд. Клетка при отравлении цинком выглядит как минное поле после взрывов.
Кстати, практически все детские присыпки содержат цинк. Для этого агрессивного вещества тонкая, нежная детская кожа – слабая преграда на пути проникновения в ткани и кровь, особенно если имеются опрелости и повреждения. Ничего этого не знающие мамы посыпают своих малышей присыпками, как кукурузу солью.
Абсолютно безвредных препаратов как химического, так и природного происхождения не существует. Любое постороннее вмешательство наш организм воспринимает «в штыки», в буквальном смысле ощетинивается (повреждённые клетки похожи на ёжиков) и пытается с ними расправиться. Начинается борьба не на жизнь, а на смерть – кто кого? Скажем, у вас заболела голова, и вы, вместо того, чтобы расслабиться, отдохнуть, погулять, попить чаю, приняли таблетку «от головы». И знать не знаете, что внутри вас началась настоящая революция! Вывод такой: чем реже вы будете употреблять те или иные лекарства, тем лучше. И только по назначению врача. Самолечение – страшное зло, оно сродни самоубийству.
– А что это за «пятая ткань», применяющаяся в вашем Институте? Какова её роль в реанимации?
– Сегодня мы можем выводить из состояния клинической смерти тяжелейших больных, они начинают дышать, у них восстанавливается сердцебиение и кровообращение, научились мы и замещать детоксикационную функцию почек, печени… И всё-таки значительная часть больных, преодолев критический период, рискуют погибнуть в более поздние сроки от тяжёлого осложнения – полиорганной недостаточности. Сейчас именно этот синдром – главная причина летальных исходов.
Представьте себе человека, который доставлен в отделение реанимации. Его вроде бы «вытащили» с того света после тяжёлой травмы, операции, инсульта, и родственники уже готовы радоваться чудесному «возвращению» к жизни близкого человека… Но проходит два-три дня, и у него без видимых причин вдруг начинает отказывать один орган за другим. Примерно в половине случаев такие пациенты умирают. Это большой процент. Стали искать причину возникновения полиорганной недостаточности, и выяснилось, что чаще всего она развивается из-за сепсиса, то есть на фоне глубокого и необратимого конфликта между человеком и его микрофлорой. Это, живущее внутри нас микробное сообщество, иногда называют «пятой тканью» – за поистине царственную роль в работе нашего организма, да и всего материального мира. Не мы её открыли, но именно мы подтвердили её ведущую роль в нашей жизни.
– Полиорганная недостаточность – общемировая проблема или есть такие страны, где удалось её решить?
– Решить её не удалось пока никому и нигде, даже в самых развитых в экономическом отношении державах.
Выяснилось, что даже полная асептика в операционных и перевязочных, одноразовые предметы ухода, мощные антибиотики не могут предотвратить развитие сепсиса у больного в критическом состоянии. Ведь у него значительно снижены защитные механизмы слизистых оболочек и эпителия, повышена проницаемость тканевых барьеров, подавлена реактивность системного иммунитета, вплоть до иммунопаралича. Сейчас в нашем Институте ведутся уникальные исследования – поиск «сигнальных молекул» в крови критически больного человека. Это те молекулы, которые и подают нашим органам сигнал приостановить жизнедеятельность, после чего у больного регистрируется лавинообразное ухудшение клинических и лабораторных параметров, развивается и прогрессирует синдром полиорганной недостаточности. С этого момента пациенту с высокой вероятностью угрожает смертельный исход. И пока мы не научимся распознавать такой сигнал, человечество остаётся беспомощным перед лицом смерти, и никакие самые современные достижения реаниматологии, трансплантологии и хирургии его не спасут, хотя, повторяю, и сегодня могут сделать многое.
– Но ведь вам удалось «найти и обезвредить» эти сигнальные молекулы?
– Найти – да. И частично расшифровать их «язык». Именно этим направлением занимается новая лаборатория метаболизма критических состояний под руководством профессора Натальи Белобородовой. Выяснилось, что они действительно имеют микробное происхождение, вырабатываются бактериями в организме больного и влияют на его метаболизм. Наступает момент, когда микрофлора критического пациента начинает работать против хозяина, воспринимая его как неблагоприятную для себя среду. «Решив» так, микробы начинают «боевые действия». Но сначала они посылают предупредительные сигнальные молекулы «на поражение».
– Как князь Святослав Игоревич – «Иду на вы»?
– Да, но долгие годы никто этого «благородного» предупреждения не слышал. Наша задача – изучить механизмы работы этих сигналов и научиться ими управлять. Перспективы колоссальные. Химическая структура ряда микробных метаболитов уже установлена, поэтому сегодня эти данные можно использовать для диагностики многих заболеваний. Важно, что ряд опасных состояний в реаниматологии можно будет прогнозировать, а наблюдая за динамикой уровня этих молекул в крови, – объективно оценивать эффективность проводимого лечения. У нас далеко идущие планы. Поиск ведётся на всех уровнях – в клинике, непосредственно у постели больного, в лабораториях на клетках и субклеточных структурах человека, в микробиологических экспериментах. Используется самое современное оборудование, включая хроматомаспектрометрию. Такие исследования нуждаются в научных грантах. Недавно мы стали победителями в конкурсе по приоритетным направлениям науки, объявленном Минобрнауки, так что теперь у нас есть шансы сделать прорывные шаги. Окончательно победить смерть мы, конечно, не сумеем, но отодвинуть её сроки, надеюсь, в наших силах.
– И с такими великим планами и несомненными достижениями вы говорите, что реаниматология у нас в загоне?
– Этой науке во всём мире придаётся первостепенное значение, у нас же в стране ей уделяется минимум внимания. Профессионалов катастрофически не хватает. В развитых странах на реаниматолога учатся восемь лет после института. Даже в Зимбабве – шесть.
– А у нас?
– А у нас – десять. Но – месяцев! Результат – масса неграмотных, некомпетентных, недоученных врачей. Если государство не осознает важность подъёма реаниматологии на должный уровень, нашей медицине и обществу в целом не светит ничего хорошего.
– Не кажется ли вам, что наша медицина, делая прорывные шаги в создании новых методов диагностики и лечения, пятится назад в отношении к объекту лечения…
– Увы, так и есть. Один мой друг недавно консультировал юную девушку, у которой подозревали онкологическое заболевание, но запутались в предположениях. Хотели делать операцию – удалять матку. Мой коллега сделал то элементарное, что требуется от профессионала, – осмотрел пациентку целиком. Оказалось, у неё лимфома плеча, что видно даже на глаз. Никому из «изучавших» её до этого эскулапов не пришло в голову вот так осмотреть девочку! Большинство наших врачей живут, зарывшись в эпикризы и анализы, а живого человека не видят. Есть старый анекдот: пациент заходит к врачу, и тот, не отрываясь от бумаг, говорит: «У вас беременность восемь недель». – «Но, доктор, я мужик!» Кстати, думают, что анекдот, а это случай из практики. Но обязательно замечу – у нас в стране немало прекрасных врачей, специалистов своего дела. К сожалению, они составляют меньшинство.
– Как вы относитесь к рассуждениям о возможности преодоления смерти, к тому, что для этого предлагают иммортология, геронтология, крионика?
– Резко отрицательно. Пока всё это шаманство – ведь научного обоснования нет. Достичь бессмертия в наши дни невозможно, но есть шарлатаны, которые обещают его людям, и их цель – личное обогащение. Меня регулярно приглашают на разные передачи типа «Есть ли жизнь после смерти?», но я всегда отказываюсь. Слишком это серьёзная тема, чтобы фантазировать.
– Ваше отношение к эвтаназии?
– Резко отрицательное. Прежде чем давать человеку право добровольно умереть, надо создать ему достойные условия для жизни. У нас же получается, что выбирать не из чего. Мы не достигли ещё того уровня бытия, когда можно было бы говорить об эвтаназии. Да и не по- христиански это…
– А у вас были пациенты, которые просили помочь им умереть?
– Нет! Я всю жизнь в реаниматологии и точно знаю, что желание уйти из жизни – это почти всегда истерика, которая проходит. Бывает, что человеку плохо, и он кричит, что хочет умереть. Но это проходит, и он понимает, как страстно хочет жить. Через меня прошло огромное количество реанимационных больных. И все они уходили с надеждой, с желанием вернуться. По-настоящему умирающий пациент всегда знает, что ему осталось недолго, и все – сто процентов! – просят продлить это «недолго» хотя бы на немного. Ни один умирающий не просил меня помочь ему уйти, все просят помочь остаться. Человек, которого вынули из петли, больше никогда в неё не полезет. Кроме клинических случаев, конечно. Страх смерти – самый сильный человеческий страх. Тот, кто спекулирует на этой теме, – безнравственный человек.
– А были пациенты, рассказывавшие о тоннелях, ярком свете, фигурах в белых одеждах, я имею в виду известный «набор» Моуди?
– Не было таких. Главный теоретик «жизни после смерти» Рэймонд Моуди, скорее всего, многое сочинил, а люди с богатой фантазией подхватили.
– Правда ли, что «тоннельный эффект» академик Неговский описал на 10 лет раньше Моуди?
– Да, у Неговского были работы о механизмах умирания мозга, об агональном состоянии и фазе клинической смерти… Он первым пришёл к выводу, что примерно 0,3–0,5 процента пациентов, переживших то или иное критическое состояние, находятся под влиянием определённых зрительных ощущений, обычно очень ярких, сопровождающихся явлением «двойного сознания», когда человек видит себя со стороны, общается с родственниками и друзьями, иногда и с умершими. Это очень небольшой процент пациентов, и то, что Моуди впоследствии распространил явление чуть ли не на всех переживших клиническую смерть, – чистой воды спекуляция. Изучив феномен, Неговский пришёл к выводу, что речь идёт
об остаточных явлениях умирающего или ещё не восстановившегося мозга, подверженного определённым химическим реакциям, и отнёс эти видения к категории функционального дисбаланса. Нельзя не учитывать и влияния применяемых к этим людям реанимационных мероприятий. Это могут быть электрические импульсы, большие дозы морфия, который, как известно, является сильным антигипоксантом, другие мощные препараты… Ясно, что мозг обязательно реагирует на все эти меры. Меняется кровообращение, в нём идут определённые химические реакции, и в состоянии клинической смерти они могут резко отличаться от тех, что происходят в мозгу здорового человека. Однако в основном всё написанное про «жизнь после смерти» – сказки, практически не имеющие ничего общего с действительностью. Каждого своего пациента я подробно расспрашивал о возникавших ощущениях. Ведь мне важно знать истину. А она такова: науке неизвестно, что происходит с человеком после клинической смерти, мы не ведаем, отделяется ли что-то от тела и продолжает ли своё существование в ином качестве. Как бы кому-то ни было обидно это слышать, наша нынешняя земная жизнь – это единственное, в чём мы можем не сомневаться. И прожить её надо так, чтобы те, кто останется после нас, не плевались при упоминании нашего имени.
– В середине ХХ века была очень популярна книга Дина Вулдриджа «Механизмы мозга», в которой описывались исследования оперированного мозга неврологических пациентов. Они странным образом похожи на то, что описывает Моуди.
– Да, при электрофизиологическом изучении отдельных зон коры обнаружились поразительные явления вызванной памяти, «ясновидения». Раздражения мозга слабым током внезапно пробуждали в сознании больных воспоминания о давно прошедших событиях. Одна женщина слышала голос своего сына, доносившийся со двора вместе с другими звуками – гудками машин, лаем собак… Другая слышала в операционной оркестр, игравший мелодию, которую она сама не могла бы напеть или сыграть в обычном состоянии. Третья слышала рождественское пение в церкви, при этом ей казалось, что она там присутствует, и была растрогана красотой происходящего.
Яркость вызываемых переживаний отличает их от образов обычной памяти. Но при этом больной никогда не теряет связи с настоящим. В беседах с теми, кто пережил это явление, родился термин «двойное сознание», когда человек одновременно осознаёт как бы две реальности – одна в операционной, другая – в иной части его существования, которая для него оживает. При этом речь идёт о людях, находящихся в сознании и никак непричастных к состоянию смерти. Да и обычные сновидения порой так ярки и реалистичны, что мы, пробуждаясь, долго находимся под их впечатлением. Кто из нас не общался с родными и близкими во сне, не слышал их «предупреждений» и «напутствий»? Уверен: речь идёт о той работе мозга, которая нам мало известна. Можно сколько угодно фантазировать о «путешествиях» в иные миры, о «выходе в астрал», однако намного увлекательнее исследовать работу мозга – самого загадочного в человеке органа.
– А так хочется верить в чудеса!
– Настоящие чудеса впереди, на пути развития науки. Мы уже вплотную подошли к возможности оживления людей не через пять, а через 10 минут после наступления клинической смерти. Неговский говорил, что если умело применять методы охлаждения, этот период станет ещё длиннее. Удастся найти «умный» наркотик, способный, не убивая, вводить мозг в сонное состояние, – и смерть отступит ещё дальше. Пути исследования бесконечны, области для изучения – увлекательнейшие!
– Виктор Васильевич, я слышала, что у вас готовится к защите сенсационная диссертация…
– Это очень серьёзная работа о влиянии биоритмов на течение болезни. Оказывается, всех пациентов надо кормить и лечить по индивидуальному графику. От этого напрямую зависит исход болезни. Все люди разные, и в разное время суток у каждого разные показатели крови, разное состояние, настроение, работоспособность и аппетит.
– И это не шаманство?
– Это научный факт, хотя не все готовы это признать. Однако я уверен, что будущее именно за той медициной, которая опирается на данные биоритмологии. Да ведь эти исследования не новы. Сотрудникам Института экспериментальной биофизики под руководством члена-корреспондента РАН Генриха Иваницкого в Пущино за такую работу в своё время была присуждена Ленинская премия. Давно известно, что лишняя калория в геометрической прогрессии увеличивает катаболизм – распад клетки, поэтому лучше недокормить больного, чем перекормить. В природе так и устроено: когда животное заболевает, оно прекращает есть. Но когда-то есть нужно. Когда именно? Животное знает, а мы – не всегда. И ещё: больное животное ищет ту или иную травку, лечится ею. Мы же принимаем лекарства и пищу в одно и то же время, «как положено», и часто едим всё подряд. А это неправильно. Изучая пациентов с резко повышенной кислотностью, учёные выяснили, что бывает время, когда у них кислотность отсутствует. Причём время это у каждого – разное. Давать им лекарства в такой момент не только не полезно, но и вредно, однако всем дают одинаково по часам – утро, день, вечер. Если же давать лекарство в тот момент, когда кислотность достигает максимума, это намного эффективнее. Такие пациенты, в отличие от других, быстро выздоравливают.
– Это относится только к пациентам с повышенной кислотностью?
– В том-то и дело, что абсолютно ко всем! И мы это подтвердили экспериментально. Наше наблюдение может совершить переворот в медицине – ведь необходимо будет пересмотреть все назначения, которые, оказывается, не могут быть универсальными. В Боткинской больнице в отделении реаниматологии есть специальный аппарат – метаболограф. В течение суток он пишет кривую биологической активности: у одних она имеет всплески один-два раза, у других чаще, и нет двух абсолютно одинаковых кривых. Если давать питание в тот момент, когда происходит всплеск, человек лучше себя чувствует и быстрее выздоравливает. У таких больных катаболическое состояние переходит в анаболическую фазу, то есть вместо распада клеток начинается их восстановление, на пятые-седьмые сутки. В то время как остальные больные переходят к этой фазе через месяц. Мы стали меньше расходовать медикаментов, потому что повысилась их эффективность. Так что пренебрегать индивидуальными биологическими ритмами не стоит.
– Будет ли у врачей на всё это время, если уже и сейчас, когда всех лечат «под одну гребёнку», даже не глядя на больного, а только просматривая его историю болезни, его не хватает?
– Кто сказал, что врачам не хватает времени? Проблема не в том, что им некогда. Профессия врача девальвируется. И вовсе не потому, что ему мало платят, а потому, что он перестаёт быть для пациента особенным существом, которому доверяют, на которого смотрят как на Бога. Именно так было во времена Гиппократа, и я надеюсь, что золотые времена медицины возвратятся.
– А что вы скажете о душе человека – есть ли она, бессмертная душа, у него?
– Я этого не знаю. Ни один пациент мне привет с «того света» не передал. Знаю только, что человек продолжается в его делах. Если моё дело принесёт пользу, я буду жить долго, в том числе после смерти.
Источник: журнал “Наука и религия” №1 2016г.
