Наш собеседник – Пётр Михайлович ЧУМАКОВ, главный научный сотрудник Института молекулярной биологии имени В. А. Энгельгардта, заведующий лабораторией пролиферации клеток, доктор биологических наук, профессор, член-корреспондент РАН. Выясняется, что вирусы – это совсем не обязательно наши враги. С их помощью можно лечить многие тяжёлые заболевания, а также заниматься профилактикой инфекций. О том, как «приручить» вирусы и сделать их нашими друзьями, – наш разговор.
– Пётр Михайлович, Ваши родители – знаменитые вирусологи, именем Вашего отца, академика Михаила Чумакова, назван Институт полиомиелита. Наверное, то, что Вы сами пошли в вирусологию, было предопределено?
– За два года до окончания школы мы вместе с братом Костей начали стажироваться в Институте полиомиелита и занимались лабораторной вирусологической работой. Поэтому для меня всё было предопределено. У нас уже была какая-то квалификация, мы вошли в область, которая оказалась очень интересной, и хотелось в этом направлении продолжать. Я пошёл в медицину. Меня это привлекало больше, чем биология, потому что проблемы, которые мы решаем, касаются человека. Конечная цель – сделать нечто, что даст практический выход, который можно использовать для восстановления здоровья и спасения жизни.
–Оставаясь вирусологом, Вы занялись проблемами онкологии. Каким образом Вы вышли на эту взаимосвязь?
– Ещё в школьные, а потом в студенческие годы, в медицинском институте, я фактически работал в области вирусологии в Институте полиомиелита под руководством члена-корреспондента Академии наук В. И. Агола.
Он и сейчас жив-здоров, ему 90 лет, выдающийся наш учёный-вирусолог… Но потом встал вопрос об аспирантуре, и мне захотелось переключиться на что-то новое.
Я пришёл в институт молекулярной биологии в лабораторию будущего академика Г.П . Георгиева. Это было очень интересное время, когда начиналась генная инженерия. Структуру и функции генов тогда начали изучать на вирусах, потому что это самая простая модель. И поэтому Георгиев решил у себя завести вирусологию, которая будет отвечать современным требованиям. Передо мной была поставлена задача создать вирусную модель на основе обезьяньего вируса SV-40. Это ДНК-овый вирус, который в то время был горячей моделью для изучения генов. Он также может вызывать опухолевую трансформацию клеток грызунов, что важно для понимания механизмов опухоли. И вот через этот мостик я перешёл к проблемам опухолевого роста.
После окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации я решил продолжить работу в этом направлении. Меня интересовал вопрос – а каким же образом происходит злокачественная трансформация под действием вируса? Как раз в это время, в 1979 году, в журнале Nature появилась работа, которая показывала, что продукт вирусного гена, «большой Т-антиген» – белок, который необходим и достаточен для опухолевой трансформации клеток, связывается с неким клеточным белком. Сразу возникла мысль: так может быть, это та самая универсальная кнопка, на которую вирусный белок нажимает – и клетка превращается в опухолевую.
– И, соответственно, если эту кнопку заблокировать, то можно избежать канцерогенеза.
– В то время было представление, что это взаимодействие можно каким-то образом заблокировать. Потом оказалось, что это не так… Я взялся тогда клонировать этот ген p53, который сейчас считается центральным опухолевым супрессором. Это тот самый ген, поломка которого неминуемо ведёт к образованию опухолевой клетки.
Мне удалось в 1982 году клонировать его, то есть выделить его в виде плазмиды. Это открыло возможности для его изучения. Тогда шла большая международная гонка клонирования гена р53: всем было понятно, что это заманчивая, интригующая мишень. Меня стали приглашать в разные страны: я проработал два года в Англии, а потом, спустя годы, занимался этой темой в Соединённых Штатах, в Кливленде. В течение пятнадцати лет я совмещал работу здесь и там. До двенадцати раз в год я летал через океан. Там у меня была лаборатория чисто русская. Все сотрудники работали на вахтовой основе. Кто-то, конечно, не вернулся, потому что возникали соблазны. Там мы делали более продвинутую работу, потому что снабжение там очень хорошее: можно получить всё, что заказал, буквально на следующий день. Такая работа доставляла огромное удовольствие.
– Но, тем не менее, Вы отказались от поездок туда и остались здесь. Почему?
– Потому что здесь тоже началось какое-то возрождение, была объявлена программа мегагрантов, приглашающая ведущих учёных из-за рубежа для инициации крупных проектов. Для этого надо было организовать новую лабораторию по новой теме в другом регионе, где ты никогда не работал. Я вспомнил про те проблемы, с которых начинал будучи ещё студентом. Это онколитические вирусы, обладающие терапевтическими свойствами.
Эти работы начинались в Институте полиомиелита под руководством моей матери Марины Константиновны Ворошиловой, но в те времена многое ещё было неизвестно про эти вирусы. Существовали опасения, что они могут вызвать какие-то побочные эффекты, могут оказаться болезнетворными… Тогда эти работы были свёрнуты.
Во всём мире такие исследования стали возобновляться только в начале 90-х годов, когда многое про вирусы стало понятно. В частности, почему одни вирусы патогенные, а другие нет, какие гены отвечают за патогенность, как можно изменить геном вируса, чтобы он был обезврежен. Во многих лабораториях стали разрабатывать такие рекомбинантные варианты вирусов, которые далее использовали как модель для терапии рака. И я решил, что если речь идёт о чём-то совершенно новом в нашей стране, то надо организовать лабораторию именно по этой тематике. В Новосибирском университете на полученные нами пять миллионов долларов мы построили лабораторию. Времени летать в Америку не оставалось. Потом, правда, из Новосибирска я перебрался в Москву, потому что финансирование проекта закончилось. С 2012 года я только здесь, в Москве, где мы продолжаем заниматься проблемой онколитических вирусов.
– Вы научились лечить с помощью вирусов раковые заболевания. Это направление невероятно популярно. Почему?
– Потому что сейчас в онкологии наблюдается тупик.
Рак может быть полностью излечен на ранних стадиях, когда хирургический нож позволяет полностью удалить все раковые клетки. Если же происходит распространение метастазов, то это уже практически неизлечимое заболевание. Тогда основная задача – как можно дольше продержать больного в ремиссии. Но всё равно полностью излечить рак, когда он получил распространение, уже невозможно. И для этого есть несколько фундаментальных причин, которые кроются в природе раковой клетки.
Раковая клетка – это не часть организма, а самостоятельный одноклеточный организм, который эволюционирует внутри организма многоклеточного по своим правилам. Эволюционируя, он может ускользнуть от любого воздействия. Какую бы «химию» на него ни налили, уничтожить его полностью нельзя: там имеется, предположим, несколько миллиардов раковых клеток, и пусть даже миллионы погибнут, всё равно останется какое-то количество, что потом даст рецидив. Любая химиотерапия, таргетная терапия, радиотерапия всегда приводят к рецидиву. Конечно, бывают случаи, когда мы видим длительную ремиссию, и человеку кажется, что он, как говорят американцы, cancerfree – свободен от рака. Но это всё же не так.
Значит, надо искать какие-то другие способы борьбы.
И вот как раз вирусы открывают возможность для того, чтоб излечить человека полностью, даже если у него распространённая форма рака. Дело в том, что раковая клетка может присутствовать в разных формах – в том числе в виде раковой стволовой клетки. Эта небольшая популяция клеток особо устойчива к любому воздействию.
Вирусы способны уничтожать даже раковые стволовые клетки. И поэтому можно, воздействуя на пациента, вызвать полное уничтожение раковых клеток в организме.
Но это пока только теоретически, потому что ещё остаётся множество проблем, которые надо решать. Именно над этим мы сейчас и работаем.
– Ваши препараты воздействуют только на раковые клетки или на весь организм?
– В значительной степени – на раковые клетки. Надо понимать, что в природе существует очень много непатогенных вирусов, и мы используем именно такие. Раньше считалось, что вирусы – это возбудители болезни, наши враги. Но сейчас выясняется, что меньшая часть вирусов вызывает болезнь, а огромное число их может паразитировать бессимптомно. Вообще задача и стратегия вируса – не убить и даже не вызвать заболевание, а быть как можно более незаметным. Таким образом они обеспечивают своё распространение. Обычно болезнетворные вирусы – это те, которые перешли от какого-то другого вида животных – например, от птиц или летучих мышей.
А человеческие вирусы в большинстве своём не патогенны. В частности, это энтеровирусы, которые мы в основном используем. Они очень часто обитают в кишечнике малолетних детей…
– Какие результаты показывают ваши препараты?
– О результатах говорить рано. Мы пока не имеем клинической базы и сейчас находимся на пути к получению официальных разрешений. Мы уже разработали технологию очистки вирусного препарата, после чего должны провести доклинические исследования на животных. Они должны проводиться не у нас, а в сертифицированной лаборатории. Сейчас у нас есть соглашение с Институтом гриппа в Петербурге, который будет проводить такие испытания в 2021 году. После этого надо будет получить соответствующее финансирование, чтобы приступить к клиническим испытаниям, а это довольно дорогое дело. У нас уже есть договорённость с крупными федеральными научно-клиническими центрами, которые возьмутся за такие испытания. Но это не произойдёт очень быстро. Хотя у нас есть препарат, в безопасности которого мы уверены. И мы даём его тем больным, которые находятся в терминальной стадии заболевания.
– Вы следите за их дальнейшей судьбой? Происходит ли какое-то чудо?
– Конечно, следим. Не знаю, можно ли назвать чудом, когда к нам приходит больная с большим асцитом, которой говорят, что жить осталось не больше месяца. Когда откачиваешь асцит, то возникает дефицит белка, и такие больные долго не живут. А тут она живёт четыре года, и нет никаких симптомов заболевания. Есть также случаи с глиобластомой. Это абсолютно смертельное заболевание, но у нас есть несколько примеров, когда опухоль начинает медленно регрессировать. Причём эта скорость очень разная у разных больных, а у некоторых вирус может вообще не подействовать, потому что обычно мы не имеем возможности протестировать опухоль пациента до начала лечения. Поэтому наша стратегия – последовательно давать препараты разных вирусов в надежде на то, что, в конечном счёте, найдется тот, который подействует.
Кроме того, существует большая проблема доставки вируса в опухоль. Мы предлагаем вместо того, чтоб вводить препарат внутривенно, использовать клеточные носители, то есть собственные иммунные клетки из крови пациента, получить определённые субфракции этих клеток и с их помощью вводить вирус в организм. Но, опять же, нет гарантии, что это пройдёт эффективно, особенно у терминальных больных, у которых огромная опухолевая масса. Так что вопросов пока остаётся очень много.
– Итак, речь идёт о принципиально новом способе лечения рака?
– Да, это принципиально новый способ лечения рака, который активно развивается во всём мире. И хотя у нас здесь особого приоритета нет, мы имеем высокий шанс занять ведущие позиции и довести этот метод до широкого использования в клинике. Ведь, в отличие от многих, мы применяем панели вирусов, из которых можно подобрать препарат под каждого пациента, а этого пока никто больше не делает. Наша панель постоянно пополняется новыми штаммами, и я надеюсь, что если нам удастся ускоренными темпами провести клинические испытания, то мы можем добиться успеха.
– Эти вирусы возможно использовать только для лечебных целей?
– И для профилактических тоже. Это другое направление, которое тоже в своё время развивалось в Институте полиомиелита. Энтеровирусы оказались у меня в руках, потому что мои родители изучали, почему у некоторых детей при вакцинации против полиомиелита не возникает иммунитет. Оказалось, что в это время в их кишечнике была бессимптомная инфекция другим вирусом, непатогенным. Потом были выделены такие вирусы, и оказалось, что это энтеровирусы, которые не вызывают никаких симптомов, но если их, например, дать проглотить здоровому человеку, то в течение двух-трех недель он будет защищён от любой вирусной инфекции. Это явление носит название интерференции вирусов, потому что в ответ на эту бессимптомную инфекцию в организме вырабатывается интерферон, который защищает от любого вируса.
– А что, если использовать это свойство в борьбе с коронавирусом?
– Да, это вполне возможно. Конечно, нам этого в массовом масштабе никто не разрешит, хотя сам я таким образом защищаюсь от вирусов всю жизнь – в том числе от гриппа. А для выхода на практическое здравоохранение, конечно, нужно большое исследование. Кстати, такие испытания проводились с 1968-го по 1971 год на контингенте из 320 тысяч человек во время эпидемии гриппа в пяти городах Советского Союза – Таллин, Киев, Ленинград, Москва и Горький. Они показали очень высокую эффективность. Среди тех, кто получил вакцину, заболеваемость снизилась в три с половиной раза. Это лучше, чем при применении противогриппозной вакцины.
Беседовала Наталия Лескова
Источник: журнал «Наука и религия» №1 2021г.
