А знаете, какая удочка была для Сергея Тимофеевича Аксакова особенно дорога? По преданию, та, лесу которой сплела из своих длинных золотистых волос одна из почитательниц его таланта и прислала ему вместе с восторженным письмом…
Когда, следуя стремительному ритму нашего техногенного информационного мира, вспоминаешь вдруг случайно (или кажется, что случайно) о книге С. Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука», то хотя бы на несколько секунд приостанавливаешься, позволяешь себе почти что непозволительную роскошь — подумать. 
Не прагматично подумать, не для решения очередной мимобежной какой-нибудь задачи, а просто так, без всякой внешней цели. Одни только названия глав — уже целая поэма о России, с её неповторимым укладом, то пёстрым, то грубоватым, то печальным, то возвышенным народным языком, с дорожными столбами, неохватными пространствами, таинственными ручьями и великими реками: «Дорога до Парашина», «Зима в Уфе», «Сергеевка», «Чурасово», «Первая весна в деревне», «Осенняя дорога в Багрово»… Вроде бы никакого особенного сюжета и нет в «Детских годах…», просто биографические записки, а сердце-то сжимается всякий раз, как начнёшь читать или вспомнишь. Другой такой книги нет в нашей литературной сокровищнице. И нет такого другого писателя. Нельзя сказать: «аксаковское направление», «аксаковская школа». Аксаков единичен.
Подумалось и вот о чём. Дарованные нам от рождения и всё ещё сопутствующие нашей жизни чудеса — напоённый травами луговой воздух, лукавый проблеск улыбчивой речки, бегущей средь крутых бережков, берёзовая роща или возвещающий о красной весне верболоз, да хотя бы просто солнечный луч — мы не всегда умеем замечать, воспринимаем как данность. Вот и к имени Сергея Тимофеевича Аксакова мы привыкаем с детства, не часто, впрочем, памятуя о том, что светоносная сила аленького цветочка подарена нам радением аксаковского таланта.
Да, жил такой писатель, был славянофилом, кажется. На том, к сожалению весьма часто, и обрываются наши знания. «Детские годы Багрова-внука» представлены в школьной программе факультативно — одной-двумя главами, «Семейная хроника» вообще подробно не рассматривается. Не говоря уже о литературно-критическом наследии и удивительной по чистоте мироощущения поэзии. Усугубляется всё более с каждым годом противоречие: имя Сергея Аксакова широко известно, а его творчество и биография как будто остаются на периферии отечественной словесности, в том её почти всегда обидно-несправедливом разделе, где мельком упоминается о ком-то «заблуждающемся», «недопонимающем», «второстепенном». И это при том, что событийные труды о С. Т. Аксакове были написаны Михаилом Лобановым, Владимиром Солоухиным, Семёном Машинским. При том, что в России сегодня ведут подвижническую работу литературные музеи имени писателя в легендарном подмосковном Абрамцеве, в родной для Сергея Тимофеевича Уфе, в Надеждино, где сохранился усадебный дом и Дмитриевский храм, в селе Аксаково близ Бугуруслана на земле овеянного ветрами русской истории Оренбуржья. Создаётся впечатление, что мы, читатели, оставляем по-настоящему глубокое знакомство с автором «Аленького цветочка» на потом, до лучших времён, ждём подходящего периода в нашей истории и повседневной жизни, когда всё уляжется, когда отступят тревоги и потрясения, когда переделаются все дела, когда воссоздастся гармония. Вот тогда-то, обещаем мы самообманно, и придёт время читать Сергея Аксакова.
О сложности обращения ко всё удаляющемуся и удаляющемуся от нас аксаковскому чуду говорилось ещё в прошлом веке. Мой отец, писатель Владимир Пырков, в статье о жизни и творчестве Сергея Тимофеевича искренне признавался: «Перечитал Аксакова — и чуть ли не жалею об этом. Да ведь сравнительно недавно, томлюсь, бывало, у книжной полки, взгляд перебегает с корешка на корешок, но рука зорче глаз — как у слепого, сама, вытолкнет из книжной толпы необходимую книгу. Да, да, вот что сейчас мне нужно; ну, конечно… Аксаков. ”Записки ружейного охотника Оренбургской губернии”… Или ”Записки об уженье рыбы”… <…> Всё впопад, как раз. И неважно, на какой странице раскроешь книгу и о чём в этом месте пойдёт речь. Ну хотя бы попадутся не раз читанные рассуждения из главы ”Наплавок”. <…> Но что же случилось? В этот раз не посетило чувство прежнего уюта, умиротворения: глазам, как от резкого пучка света, было нестерпимо больно — скапливались слёзы, и я едва сдерживал их… Слишком далеко зашли мы в своей беспечности, а в условиях, когда всё трагичнее ”низкий” вопрос выживания, мы, под разговоры о раскрепощённости духа, незаметно для себя уже притёрлись к многообразному злу жизни, свыкаемся с фактами необыкновенной скорости разрушения природы, и вот, когда даже после небольшого перерыва окунаешься в ”золотое время” Аксакова, спохватываешься, что читать его становится мучительно трудно, что прилипают к телу заскорузлые одежды равнодушия, что лучше уж забыть о том, что имели; в конце концов начинаешь ломиться в аксаковскую голограмму прошлого, чтобы хоть на мгновение побыть ”на зелёном цветущем берегу… под шатром исполинского осокоря”, но прочна невидимая стена».
Главная тема всего аксаковского творчества, названного замечательным публицистом и литературным критиком рубежа XIX — XX веков Дмитрием Владимировичем Философовым «хрустально-ясным», это, безусловно, тема родства. Поколенная роспись русской литературы, её родовое древо, отческая память — оттуда, из аксаковских семейных хроник. «Милая моя сестрица…»; «Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием»; «Дедушка слушал меня внимательно, приветливо улыбался, наконец сказал, как-то значительно посмотря на бабушку и тётушку: “Это хорошо, что ты мать любишь”»; «…родные накануне съехались в Багрово». Родные, родня, родство — вот заветные для Сергея Тимофеевича слова-гнёзда. И потому, может быть, столь важен будет для каждого из нас свиток отцовских ли раздумий, материнский ли образ, память о ком-то родном или близком, сила семейного круга, сопутствие любимых, если мы хотя бы на мгновение решимся перенестись в золотой аксаковский мир.
Не станем откладывать наш пусть и самонадеянный, но искренний шаг навстречу Аксакову. Теперь самое время. Первое, что помнилось Аксакову, — дыхание. Еле-еле теплящееся. Серёженька родился настолько болезненным, что время от времени подносили к его губам зеркало. Доктора не верили в чудо — такие слабые не выживают. Пульс урежался до такой степени, что матери, как вспоминает Аксаков, приходилось наполнять его лёгкие «своим дыханьем». После чего ребёнок «начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни». Интересно, что Сергей Тимофеевич, уже в конце земного пути диктуя свои воспоминания родным, отчётливо вспомнил переломный день, после которого стал он набирать силы. «Заметив, что дорога мне как будто полезна, мать ездила со мной беспрестанно: то в подгородные деревушки своих братьев, то к знакомым помещикам; один раз, не знаю куда, сделали мы большое путешествие; отец был с нами. Дорогой, довольно рано поутру, почувствовал я себя так дурно, так я ослабел, что принуждены были остановиться; вынесли меня из кареты, постлали постель в высокой траве лесной поляны, в тени дерев, и положили почти безжизненного. Я всё видел и понимал, что около меня делали. Слышал, как плакал отец и утешал отчаянную мать, как горячо она молилась, подняв руки к небу. Я всё слышал и видел явственно и не мог сказать ни одного слова, не мог пошевелиться — и вдруг точно проснулся и почувствовал себя лучше, крепче обыкновенного. Лес, тень, цветы, ароматный воздух мне так понравились, что я упросил не трогать меня с места. Так и простояли мы тут до вечера. Лошадей выпрягли и пустили на траву близёхонько от меня, и мне это было приятно. Где-то нашли родниковую воду <…>». Силы природы и отчаянные усилия матери с отцом помогли ребёнку выжить.
Кем же они были, столь заботливые родители, о которых со слезами благодарности вспоминал всю свою жизнь Сергей Тимофеевич, которые послужили ему и опорой, и нравственным примером?
Мать — Мария Николаевна Зубова, дочь товарища (то есть заместителя) генерала уфимского наместничества — блестяще образованная, ведшая переписку в молодости с самим Н. И. Новиковым, ценящая книгу и просвещение. Отец — Тимофей Степанович Аксаков, прокурор уфимского верхнего земского суда, выходец из старинного дворянского рода, человек, беззаветно любящий природу, страстный рыбак и охотник. Пожалуй, во всей мировой литературе трудно найти писателя, так привязанного к родителям, как Сергей Аксаков. Лишь один пример. Начав обучение в Уфе, Серёжа в 1799 году поступил в Казанскую гимназию. Однако учиться вдали от дома не смог просто физически — вырванный из семейного предела, мальчик серьёзно заболел, у него развилась падучая; заболела от разлуки с сыном и Мария Николаевна. 
Серёжу вернули в Уфу. И только в 1801 году он продолжил учиться в Казани — благо старшие курсы гимназии были преобразованы в первый курс университета, который Сергей Аксаков блестяще окончил в пятнадцать лет. Успев, между прочим, принять участие в создании рукописного журнала «Аркадские пастушки», стать одним из организаторов студенческого театра, поучаствовать в «Обществе любителей отечественной словесности». Сергей, с четырёх лет неразлучный с книгой, читающий запоем, дрожащими от волнения руками открывающий журнал «Библиотека для чтения», например, становится одним из самых образованных людей своего времени, интересуется языками, много переводит, пробует писать стихи…
Но до гимназических курсов и университетских амфитеатров, о которых остались у Аксакова самые тёплые воспоминания, до волшебных лекций о бабочках профессора Карла Фёдоровича Фукса, до знакомства с театральной Казанью («Я грезил виденными мною спектаклями и день и ночь», — честно говорил Аксаков), до познания огромного и многоликого мира, в котором столько всего «диковинного и прекрасного», была ранняя пора детства — возможно, главное время в жизни будущего писателя. После Уфы и Багрово в жизни Сергея Аксакова будет много дорог, а благодарные потомки будут гордо называть «аксаковскими» многие точки на карте России. В одном только Симбирском крае — Аксаково (Старое Аксаково, на реке Майне, основано около 1677 года предком Сергея Тимофеевича Алексеем Аксаковым), Языково, Чуфарово, Подлесное, Репьёвка, Красный Яр, Чердаклы, Неклюдово… Почти каждая дорога здесь, каждая речка, каждый древесный страж помнят Сергея Аксакова, аксаковскую семью. Помнят через корневое, глубинное родство.
И всё же первые годы провёл Сергей Аксаков в Уфе, в Голубиной слободе, в усадьбе, приобретённой родителями за несколько лет до его рождения. Голубиная слобода — место необычное, удивительно живописное. Усадьба окружалась плодовым садом. Рядом бежала безымянная речушка. Жаль, в 1821 году усадьба сгорела… Уфа для Серёжи — это ещё и дом, построенный в середине 1700-х годов покойным дедушкой по материнской линии, Николаем Степановичем Зубовым. Николай Степанович заслужил уважение уфимцев своей основательностью и честностью, работал он коллежским советником, решение многих административно-судебных вопросов зависело от него. И дом, где провела детство Мария Николаевна, он выстроил на Случевской (Шугуровской) горе основательный, крепкий — из сибирской лиственницы, с кабинетом для работы. Аксаков вспоминал: «Мы жили тогда в губернском городе Уфе и занимали огромный зубинский деревянный дом, купленный моим отцом, как я после узнал, с аукциона за триста рублей ассигнациями. Дом был обит тёсом, но не выкрашен; он потемнел от дождей, и вся эта громада имела очень печальный вид. Дом стоял на косогоре, так что окна в сад были очень низки от земли, а окна из столовой на улицу, на противоположной стороне дома, возвышались аршина три над землёй; парадное крыльцо имело более двадцати пяти ступенек, и с него была видна река Белая почти во всю свою ширину. Две детские комнаты, в которых я жил вместе с сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища — маленькую сестрицу».
Аксаков был с самого раннего детства человеком необыкновенно впечатлительным и любознательным. Хотел знать название каждого цветка, различать пение каждого птичьего голоса, в чём помогал ему отец. Чувство восторга или сострадания доходило в Серёже до крайности. Вот первый в жизни выход на рыбную ловлю. С мальчиком к реке отправляются отец и, разумеется, Евсеич, крепостной дядька-наставник будущего писателя. Сначала сама подготовка к ужению восхищает Серёжу — он, затаив дыхание, смотрит, как Евсеич мастерит из толстого камыша наплавки, как привязывает к лесе грузила, как вырезает из вязов удилища. Потом река, образ реки, поражают его воображение. «Величавая, полноводная Дёма, не широкая, не слишком быстрая, с какою-то необыкновенною красотою, тихо и плавно, наравне с берегами, расстилалась передо мной. Мелкая и крупная рыба металась беспрестанно. Сердце так и стучало у меня в груди, и я вздрагивал при каждом всплеске воды, когда щука или жерех выскакивали на поверхность, гоняясь за мелкой рыбкой». И, наконец, первая пойманная рыба превращает Аксакова на всю жизнь в страстного рыболова, в человека, смотрящего на мир через отражения в реке или в озере. «Евсеич приготовил мне самое лёгонькое удилище и навязал тонкую лесу с маленьким крючком; он насадил крошечный кусочек мятого хлеба, закинул удочку и дал мне удилище в правую руку, а за левую крепко держал меня отец: ту же минуту наплавок привстал и погрузился в воду, Евсеич закричал: “Тащи, тащи…”, и я с большим трудом вытащил порядочную плотичку. Я весь дрожал как в лихорадке и совершенно не помнил себя от радости. Я схватил свою добычу обеими руками и побежал показать её матери: Евсеич провожал меня. Мать не хотела верить, чтоб я мог сам поймать рыбу, но, задыхаясь и заикаясь от горячности, я уверял её, ссылаясь на Евсеича, что точно я вытащил сам эту прекрасную рыбку». Представим эту картину: непомерно сильным для детского сердца, ликующе-восторженным чувством делится Серёжа Аксаков с самым родным человеком, бежит, держа трепещущую плотицу в руках, чтобы разделить свой восторг с матерью. Таким он и останется до конца: будет жить для родных, будет делить с ними радости и печали, будет искать их поддержки и сам поддерживать их в трудную минуту.
Чуть позже, когда переедут Аксаковы в Бугурусланский уезд, в «милое Багрово» (так называл писатель в своих «хрониках» по просьбе родных Ново-Аксаково, основанное в 1867 году тоже его дедушкой, только по отцовской линии — Степаном Михайловичем), Серёже милее прочих в большом доме будет материнская комната, и в этом есть что-то не просто трогательное, а пронзительно-беззащитное. «Спальня матери <…> была ещё веселее <…>, потому что она была ближе к реке. Растущая под берегом развесистая молодая берёза почти касалась её стены своими ветвями». …В двадцатом веке Владимира Солоухина потряс один архивный документ. Речь о протоколе. Даже сквозь его официально-деловой слог, сквозь беспристрастный канцелярит проступает драма. Не столько драма Аксакова, сколько наша с вами.
Протокол подробно зафиксировал вскрытие семейной могилы Аксаковых в 1930 году, когда взрывали Симонов монастырь в Москве, у стен которого покоился прах великой аксаковской семьи. Такая вот получается закономерность несправедливая: Аксаковы основывали — неблагодарное время разрушало.
История семьи Аксаковых — это, если вдуматься, многовековая борьба за основы национального, глубокозалегающего в почве родной культуры миропонимания. Дед писателя (Степан Михайлович Багров в «Детских годах Багрова-внука») вёл свою родословную из славных далей русской истории, защищал родную землю. Благодаря документу, который запросил отец Аксакова в департаменте Герольдии, узнаём: «А по справке оказалось: в прошлом 1791 году просителя сего дед, полковой квартирмейстер Степан Михайлов Аксаков при поданном в сие собрание прошении на древнее и благородное происхождение представил на пожалованные от Великих Государей, Царей и Великих Князей предкам его поместья и вотчины послужные грамоты, в коих значит: прапрадед его Еремей, прозвище Любим, в 7147-м (1639) и 7171-м (1663) сын его Алексей в 7181-м (1673), внук его, Алексеев, Пётр в 7201-м (1693) годах, а от Петра было четыре сына: Михайла, Афанасий, Иван и Григорий, коим на поместья отца их в 1713 году владская выпись дана; от Афанасия и Григория детей не показано, а от Михайлы сын Степан, который Еремею доводится праправнук…» Есть чем гордиться — это уж точно. Не случайно Багровым-внуком назвался Аксаков в своём шедевре, недаром так внимательно слушал рассказы деда, не ради праздного лишь любопытства внимательно всматривался в герб аксаковской фамилии и гордился им: в щите, который держат два воина в латах, на серебряном поле изображено пронизанное стрелой сердце.
В протоколе 1930 года сердце, как это ни странно, упоминается тоже. Из протокола можно узнать, между прочим, что при извлечении останков Сергея Тимофеевича Аксакова «некоторую трудность представляло взятие костей грудной части, так как корень берёзы, покрывавший всю семейную могилу <…>, пророс через левую часть груди в области сердца». Солоухин недоумённо вопрошает: «Можно ли было перерубать такой корень, ронять такую берёзу и взрывать само место вокруг неё?» А ведь здесь, в некрополе Симонова монастыря, покоился прах поэта-кудесника Дмитрия Веневитинова, композитора-самородка Александра Алябьева, представителей исторических русских фамилий — Загряжских, Дурасовых, Муравьёвых, Татищевых, Нарышкиных…
Май 1816 года. Сергею Аксакову — почти двадцать пять. Он несколько лет успевает прослужить в Петербурге переводчиком в скучнейшей «Комиссии составления законов», знакомится с легендарным поэтом Г. Р. Державиным, часто бывает в доме Александра Семёновича Шишкова — писателя, учёного, Президента Российской академии наук, министра народного просвещения. В молодости Аксаков относился с особенным почтением к Александру Семёновичу, хотя со временем и признал ограниченность многих положений шишковской доктрины. В воспоминаниях о былом своём кумире Аксаков писал: «Но что ж это такое было за славянофильство? <…> И тогдашнее и теперешнее так называемое славянофильство было и есть не что иное, как русское направление, откуда уже естественно вытекает любовь к славянам и участие к их несчастному положению. Впрочем, к Шишкову отчасти шло это имя, потому что он очень любил славянский, или церковный, язык <…>.
Русское направление заключалось тогда в восстании против введения нашими писателями иностранных, или, лучше французских слов и оборотов речи <…>. Шишков и его последователи горячо восставали против нововведений тогдашнего времени <…>, нисколько не чувствуя и не понимая, что они сами были иностранцы, чужие народу, ничего не понимающие в его русской жизни». Это к нему, к Александру Семёновичу обращался в романе «Евгений Онегин» Пушкин, шутя оправдываясь за употребление иностранного словца: (Шишков, прости: Не знаю, как перевести.)
Образ Шишкова, представителя уходящей натуры, Дон Кихота, обречённого на историческое поражение, Аксаков запечатлел с любовью и едва заметной дружеской доброй улыбкой: «В переулке с Литейной, называемом Форштатским, против лютеранской кирки, стоял небольшой каменный двухэтажный домик <…> окон в восемь, какого-то зеленоватого цвета, весьма скромной наружности: это был собственный дом Александра Семёныча Шишкова. <…> Кабинет был маленький <…> с двумя окошками в переулок; между ними помещался большой письменный стол, загромождённый книгами и бумагами; на окошках стояли банки с <…> конфетками <…>. [Шишков <…> очень любил разные лакомства <…>.] Вокруг на горках и на полу лежало много книг и тетрадей. Всё было в пыли и беспорядке, как называют и теперь порядок в кабинете учёного, серьёзно занятого делом человека. Александр Семёныч был в шёлковом полосатом шлафроке с поясом, с голой шеей и грудью; на ногах у него были кожаные истасканные ичиги (спальные сапоги); он имел средний рост, сухощавое сложение, волосы седые с желтиной, лицо у него было поразительно бледно; тёмнокарие небольшие глаза, очень живые, проницательные, воспламеняющиеся мгновенно, выглядывали из-под нависших бровей <…>».
По одной этой зарисовке можно судить, сколь неодносложна и глубока была философия Сергея Аксакова. Сказать о Сергее Аксакове — «славянофил», значит, ничего не сказать о нём. Он видит мир во всей полноте его красок, знает иностранные языки, блестяще ориентируется в европейской литературе и культуре. Главный его постулат — человечность. Главное свойство всех его поступков — мужественное милосердие. «Честен, как Аксаков» — го- варивали даже недоброжелатели, невольно раскрывая сущность аксаковского миропонимания.
И всё же вернёмся в май 1816-го. Сергей Аксаков влюблён. Что ему старик Шишков с его научным «беспорядком», когда почти каждый день приходит он в дом генерала Семёна Григорьевича Заплатина — к слову, воевавшего рядом с самим Суворовым! Только вот не за разговорами, не за светской беседой, не за чтением газет (генерал устраивал таковые специально для гостей), а совсем по другой причине. Аксаков влюбился — в Ольгу Семёновну Заплатину, генеральскую дочку. 2 июня 1816 года в храме преподобного Симеона Столпника состоялось венчание молодых. И — скорее из города, в родовое Ново-Аксаково.
Вскоре, 28 марта 1817 года, рождается в аксаковской семье первенец — сын Константин, которому суждено будет, как и брату его Ивану, стать выдающимся литературным критиком, прославить вместе с И. В. и П. В. Киреевскими, Ю. Ф. Самариным, Ф. В. Чижовым, А. С. Хомяковым золотую ось русского любомудрия. Так начинается наивысший виток в истории аксаковской фамилии, так пробиваются к жизни веторосли созданной Сергеем Аксаковым и Ольгой Заплатиной самой, может быть, гармоничной и освещённой любовью семьи в саду отечественной культуры. Когда в 1843 году семья обретает подмосковное Абрамцево, ростки превращаются мало-помалу в деревья. Дети — Константин, Григорий, Иван, Михаил, Вера, Ольга, Надежда, Любовь, Мария, Софья — наполняют жизнь Сергея Тимофеевича и Ольги Семёновны радостью обоюдной заботы.
О блестящем образовании детей можно и не упоминать: о Константине и Иване мы уже сказали, Григорий становится уфимским и самарским губернатором, Любовь — художницей, Вера — прекрасной мемуаристкой, Надежда — талантливым исполнителем малороссийских песен. Семья Аксаковых — явление дворянской культуры, типичное родовое гнездо, живущее по усадебному ритму и времени. Но большой ошибкой было бы считать, что Аксаковы отгородились от мира за своим усадебным забором, озамковали свой быт и живут своими частными заботами. Усадьба — не дача. Она открыта миру точно так же, как открыто для всего нового, гуманного и прогрессивного складывающееся не одно десятилетие мировоззрение Сергея Тимофеевича. «Отесенька» — ласково называют его домочадцы.
Сергей Тимофеевич оставляет службу (он успевает послужить цензором, пишет талантливые театральные обозрения, работает переводчиком) и полностью посвящает себя семье. Удивительно: имея блестящее образование, читая журналы и газеты по долгу цензорской службы, постоянно находясь в кругу писателей самых разных взглядов и направлений, Сергей Аксаков как будто ограничивал себя в творческих порывах, готовился сказать что-то главное. Театральные рецензии, газетные статьи, очерки — это всё создавалось Аксаковым трепетно, старательно, с большим тактом и человеческим достоинством. Но, пожалуй, только очерк «Буран» неожиданно приоткрыл в Сергее Тимофеевиче истинный, незаметный его талант. Очерк этот он написал, вспомнив рассказы дядьки своего Евсеича, того самого, что помогал ему удить в детстве, и читающая Россия была потрясена точностью и живостью изображаемых Аксаковым картин природы. «Всё по-прежнему казалось ясно на небе и тихо на земле <…>. Но стаи тетеревов вылетали с шумом из любимой рощи искать себе ночлега на высоких и открытых местах; но лошади храпели, фыркали, ржали и как будто о чём-то перекликались между собою; но беловатое облако, как голова огромного зверя, выплывало на восточном горизонте неба; но едва заметный, хотя и резкий, ветерок потянул с востока к западу — и, наклонясь к земле, можно было заметить, как всё необозримое пространство снеговых полей бежало лёгкими струйками, текло, шипело каким-то змеиным шипеньем, тихим, но страшным! Знакомые с бедою обозы знали роковые приметы, торопились доезжать до деревень или умётов, сворачивали в сторону в ближнюю деревню с прямой дороги, если ночлег был далеко, и не решались на новый переезд даже немногих вёрст. Но горе неопытным, запоздавшим в таких безлюдных и пустых местах, где нередко, проезжая целые десятки вёрст, не встретишь жилья человеческого!» Картина надвигающегося бурана дана живо и динамично, его приближающееся ледяное дыхание ощутимо почти физически.
Для контраста перенесёмся в другое время — летнее. По тропинке абрамцевского перелеска прогуливается… Николай Васильевич Гоголь. Август 1849 года оказался особенно щедрым на грибы, и Николай Васильевич, зная, что подслеповатый Аксаков идёт за ним, где-то позади, аккуратно раскладывал близ тропинки белые грибы. А Сергей Тимофеевич, чтущий Гоголя безмерно, делал вид, что находил их. Аксаков рассказывал, что Гоголь очень много времени гулял «и забавлялся тем, что, находя грибы, собирал их и подкладывал мне на дорожку, по которой я должен был возвращаться <…>». Такая вот, если вспомнить и чуть переиначить знаменитое аксаковское выражение, смиренная охота брать грибы по-абрамцевски. По вечерам Гоголь читал в Абрамцеве начало второго тома «Мёртвых душ», работал над продолжением поэмы. Не только Николай Васильевич, но и Иван Тургенев, Фёдор Тютчев, Алексей Хомяков, Степан Шевырёв гостили здесь. Бывал и великий актёр Михаил Семёнович Щепкин, прямо говоривший, что «своим развитием он обязан дому Аксаковых».
Семья и творчество для Сергея Аксакова неразделимы. Как неразделимы для него творчество и общение с друзьями-писателями. Гоголь не просто прогуливался по абрамцевским грибным делянкам, не только читал свои произведения. Николай Васильевич многое сделал, чтобы и Сергей Аксаков начал записывать свои рассказы. Вот как вспоминает об этом видный русский публицист и философ Юрий Фёдорович Самарин: «Я помню, с каким напряжённым вниманием <…> Гоголь по целым вечерам вслушивался в рассказы Сергея Тимофеевича о заволжской природе и о тамошней жизни. Он упивался ими, и на лице его видно было такое глубокое наслаждение, которого он и сам не в состоянии был бы выразить словами. Гоголь пристал к Сергею Тимофеевичу и потребовал, чтобы он взялся за перо и записал свои воспоминания. Сначала Сергей Тимофеевич об этом и слышать не хотел, даже почти обижался; потом мало-помалу Гоголю удалось его раззадорить». И глубоко символично, что именно здесь, в Абрамцеве, в семейном счастливом кругу и в окружении верных друзей, создавал слепнущий писатель свои лучшие книги: «Записки об уженье рыбы», «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», «Семейную хронику», «Детские годы Багрова-внука». Книги об уженье и об охоте — чистейшая поэзия. Одна только фраза чего стоит: «Настоящему рыбаку, охотнику-артисту, необходимо изучение нравов рыб, а это самое трудное и тёмное дело, хотя рыбы живут и в прозрачных чертогах».
То есть перед нами дом — ковчег, дом — оплот культуры. Какие разговоры разговаривались, какие планы строились, какие произведения читались на «знаменитых «Аксаковских субботах»! Культурная жизнь столицы переместилась сюда, в Абрамцево. Примечательно, что Сергей Тимофеевич никогда не делил людей на либералов и консерваторов, на правых и левых, на западников и славянофилов. У него имелись совершенно иные мерила — всечеловеческие. Аксаков был равно рад братьям Киреевским и их, допустим, идейному противнику Н. В. Станкевичу, приглашал А. С. Хомякова и в то же время — А. И. Герцена, В. Г. Белинского. Если в силах Сергея Тимофеевича было помочь кому-то из симпатичных ему, достойных, талантливых людей, он это делал. Он помог Белинскому, «неистовому Виссариону», устроиться преподавать в Константиновский межевой институт.
…Летний обед в гостеприимном Абрамцеве. Большая аксаковская семья почти вся за столом. Среди гостей — Николай Васильевич Гоголь. Кушаний подаётся много, в том числе и те самые белые грибы, затушенные в горшочках, и ботвинья, и индейка со сливами и изюмом, и жаренные в сметане караси. И настоящая итальянская паста — с сыром и специями — сготовленная, представляете, самим Николаем Васильевичем, много лет прожившим в Риме. Вот как колоритно описывает Сергей Тимофеевич вдохновенную работу Гоголя-кулинара: «Стоя на ногах перед миской, он засучил обшлага и с торопливостью, и в то же время с аккуратностью положил сначала множество масла и двумя соусными ложками принялся мешать макароны, потом положил соли, потом перцу и, наконец, сыр и продолжал долго мешать <…>. Когда распустившийся сыр начал тянуться нитками, Гоголь с великою торопливостью заставил положить себе на тарелку макароны и стал кушать».
Но пища духовная, конечно, всегда была за абрамцевским столом, объединявшим не только семью Аксакова, Отесеньки, но и семейный круг русской литературы. И это в то время, когда идейные битвы начинали трещиной проходить по русской земле. Сергей Тимофеевич Аксаков был фигурой, собирающей вокруг себя глубоко и прозорливо мыслящих людей, находивших при нём, несмотря на все разногласия, общий язык. Можно с уверенностью сказать, что писатели, художники, композиторы были тоже частью большой дружной аксаковской семьи. И у Сергея Тимофеевича к каждому гостю находился разговор.
Да, много перебывало знаменитых гостей в хлебосольном Абрамцеве. Но одной гостье Сергей Тимофеевич был рад особенно. В 1854 году приехал в подмосковное Абрамцево средний сын Аксакова Григорий вместе с дочкой Олей — девочка не отходила от Сергея Тимофеевича, обо всём расспрашивала, звала на реку, в лес и просила: «Дедушка, расскажи сказку!» Она, родившаяся в Симбирске, с какой-то необыкновенной чуткостью отнеслась к самому складу речи Сергея Тимофеевича, к его голосу. «Есть у меня заветная дума, — признавался Сергей Тимофеевич в одном из писем. — Я желаю написать такую книгу для детей, какой не бывало в литературе <…>. Тайна в том, что книга должна быть написана, не подделываясь к детскому возрасту <…>, и чтоб не только не было нравоучения <…>, но даже намёка на нравственное впечатление, и чтоб исполнение было художественно в высшей степени». А раз ожили детские воспоминания, то и не могло не завертеться снова волшебное веретено ключницы Пелагеи: давным-давно принесла она в дом Аксаковых «необыкновенное дарование сказывать сказки, которых знала несметное множество». В их числе и «Аленький цветочек» — в первоначальном аксаковском изложении был он, конечно же, «Оленькиным». Помните, в «Аленьком цветочке» отец обращается к младшей дочери, откликаясь на её необычную просьбу: «— Ну, задала ты мне работу потяжелее сестриных; коли знаешь, что искать, то как не сыскать, а как найти то, чего сам не знаешь? Аленький цветочек не хитро найти, да как же узнать мне, что краше его нет на белом свете?» И правда — как?
А теперь перенесёмся в 1921-й, бесхлебный, год. Полузаброшенный, перетерпевший обыски и хамские «комиссии», но всё ещё живой «барский дом» в Языкове. Ольга Григорьевна, та самая любопытная симбирянка Оленька, любимая внучка Аксакова, до последнего вздоха пытается уберечь дедовский архив и слабнущей от голода рукой делает новые и новые копии бумаг — для Общества археологии, истории и этнографии при Самарском университете. Нет у неё стола, как в сказке, «убранного-разубранного» с «яствами сахарными» да «питьями медвяными». Зато здешние крестьяне, чтущие Ольгу Григорьевну как человека мудрого и заступающегося за них в трудную минуту (и перед колчаковцами, и перед красными), приносят ей, какие уж наскребут, крохи. Во многом её жертвенными усилиями и сохранятся бесценные для русской культуры аксаковские страницы. Совсем уже скоро в братской могиле, в неведомый апрельский день, вместе с умершими от голода жителями села найдёт последний приют «внучка милая» Сергея Аксакова — хранительница волшебного цветка.
В начале девяностых годов прошлого века были спилены в Уфе исполины-осокори, сажавшиеся, вполне возможно, Аксаковыми, — их сочли опасными, слишком шаткими. И всё же запустение и равнодушие не победили. Борьба за память об Аксакове продолжилась — усилиями Людмилы Александровны Алмаевой, заслуженного деятеля культуры Башкортостана. С любовью, с тактом была облагорожена заброшенная земля, озеро, возникшее на месте запруженной когда-то безымянной речки, почистили, углубили. И сюда стали прилетать лебеди. Восстановили и сад — теперь он носит имя Сергея Аксакова. По проекту Н. Майоровой и А. Николаева создана скульптура «Аленький цветочек». Сюда приходят фотографироваться молодожёны.
Какое всё-таки важное слово для творческого наследия Сергея Аксакова — семья. Никита Петрович Гиляров-Платонов, талантливый мемуарист, публицист и литературный критик, очень точно назвал хронику Аксакова историческим романом, охватывающим целое столетие, объединяющим великие эпохи. Именно объединяющим: ведь и западники, и славянофилы, и «прогрессисты», и почвенники безоговорочно приняли неспешное повествование Сергея Аксакова о семейных делах и преданьях, о корнях рода. В хронике, по меткому замечанию известного литературного критика Михаила Петровича Лобанова, «рамки семейного быта» расширяются до границ огромной страны. Казалось бы, писатель говорил о сугубо частных вещах, о частной, так сказать, жизни, однако сам благородный тон его повествования и глубокий внутренний такт каким-то чудесным образом превратили историю о семье в историю о России — с её полосатыми вёрстами, извилистыми дорогами, речными переправами, неодолимыми снегами и расцветающими вёснами. С её вечными вопросами. С её «простыми», но непостижимо глубокими людьми, такими, как ключница Пелагея или Евсеич, воспитавшими в Сергее Аксакове любовь к народной культуре, подарившими ему бесценное знание родного языка.
Прав был Алексей Степанович Хомяков, сказавший в прощальном слове о своём друге: «Аксаков первый из наших литераторов взглянул на жизнь положительно, а не отрицательно». Николай Гоголь, как можно судить по сохранившимся фрагментам второго тома «Мёртвых душ», отчаянно стремился найти положительное начало в русской действительности, Иван Гончаров был близок к этому, Николай Некрасов прислушивался к народному голосу Гриши Добросклонова. Но только Сергей Тимофеевич Аксаков смог на саму русскую национальную культуру посмотреть как на явление светлое и жизнеутверждающее. Это не значит, что книги Аксакова учат смирению. Они даруют знание о любви, о сбережении нравственных основ, о честности и человечности.
Да, «прочна невидимая стена». Да, связующая нас с прошлым нить тонка и обрывиста. Но, возможно, как раз сегодня и наступает время читать Сергея Тимофеевича Аксакова, открывая заново его целительные книги.
Источник: журнал “Наука и жизнь” №8 2021г.
