Академик РАН, заслуженный деятель науки и заслуженный врач Российской Федерации Ираида Степановна СИДОРОВА всю жизнь посвятила акушерству и считает, что это – профессия от Бога, ибо акушер сопричастен чуду появления в мир нового человека. О науке, чуде и о том, почему одно не противоречит другому, беседует с нею наш обозреватель Наталия ЛЕСКОВА.
– Ираида Степановна, у вас в кабинете столько книг…
– Без них я совершенно не представляю своей жизни. Знаю, сейчас модны электронные издания. Но моё сердце принадлежит традиционным, «бумажным». Я привыкла к тому, что можно взять книгу с полки, полистать, найти нужное место, выписать цитату, подумать над ней. Электронный вариант текста не может долго храниться в памяти. Именно этим я объясняю то, что молодёжь сейчас обладает клиповым мышлением, воспринимает любую информацию в режиме короткого «сеанса связи»: открыл – посмотрел – закрыл… Своим студентам всегда говорю: если вы не будете читать серьёзную литературу, выписывать мысли, отмечать что-то важное, то, что вас удивило, то разучитесь думать, а это самое страшное. Ваш мозг не сможет воспринять больше, чем полстраницы текста, ведь он раз- вивается, когда читают, пишут, причём пишут красиво, так что каждый сможет ваш почерк разобрать.
– Это же большая редкость для врача – разборчивый почерк.
– А это, кстати, очень важно: разборчивый почерк – ясные мысли… Мозг – это ведь удивительный механизм. Мы до сих пор не до конца понимаем, что это за структура, как она действует, как влияет на весь организм. Последние годы я особое внимание уделяла развитию мозга плода. Далеко не все акушеры знают, как развивается плод.
Ведь многие осложнения, причём самые тяжёлые, начинаются после 20 недель беременности. В первую очередь это преэклампсия – тяжелейшее осложнение, которое мо- жет стоить жизни и матери, и ребёнку. Или ребёнок может родиться не совсем здоровым, перенёсшим тяжёлую гипоксию, а мать рискует умереть от эклампсии – судорожного припадка. При этом преэклампсия – не заболевание, а именно осложнение, которое проявляется артериальной гипертензией, нарушением практически всех обменных процессов. И проявляется всё это во второй половине беременности. Почему не в первой? До сих пор в медицине никто не смог ответить на этот вопрос.
– А вы можете?
– А я несколько лет назад впервые задумалась о том, что же происходит на сроке 18 недель, когда преэклампсии ещё не бывает. Чем отличается плод 18 недель от достигшего возраста 21–22 недели? Дело в том, что именно на этой стадии начинает развиваться кора головного мозга. Самая главная структура высшей нервной системы, которая определяет жизнедеятельность плода… Возможно, то, что происходит, связано с нейроспецифически- ми белками головного мозга, либо с какими-то другими структурами – назовём их «фактор X». Преэклампсию многие годы связывали с патологией плаценты. А я вот решила, что это неправильно и «виной» всему – мозг.
– В клинике акушерства и гинекологии имени В. Ф. Снегирёва, где вы трудитесь много лет, умеют выхаживать женщин с преэклампсией. Однако врачи не скрывают, что проблема этиологии, то есть причин возникновения этого грозного осложнения, не решена.
– Совершенно верно. И моя главная забота сейчас – понять: что же происходит с мозгом ребёнка в это время? Как можно с этим бороться? Как не допустить? Пока что подход такой: максимально сохранять нормальную физиологию развития плода, не допускать полипрагмазии (одновременного назначения множества препаратов), соблюдать здоровый образ жизни – это самое главное для беременной женщины. Среда формирует плод. С научной точки зрения важно изучить проницаемость гематоэнцефалического барьера плода, причины нарушения этого барьера – уникальной системы, которая защищает мозг от циркулирующих в крови микроорганизмов и одновременно от воздействия иммунной системы (она ведь воспринимает ткань мозга как чужеродную). Мы много лет изучали эту проблему с Центром психического здоровья и Институтом судмедэкспертизы имени В. П. Сербского.
– Акушер-гинеколог – особая профессия. Исходя из Вашего научно-педагогического опыта, какие факторы Вы назвали бы в числе важнейших для формирования специалиста в этой области медицины?
– Более двадцати лет я руководила кафедрой акушерства и гинекологии. Мы обучали городские роддома. Это потрясающая школа. Врачи там клиницисты, они всё умеют делать руками, но зачем они это делают, понимали не всегда. Скажем, зачем проводить кесарево сечение? Может быть, можно обойтись без него? Может, нужно подождать какое-то время, и плод сам повернётся, головка развернётся в нужном направлении… Да, это особая профессия – она предполагает очень сильный характер. Нам надо уметь выжидать, не торопиться. Или, как говорят, торопиться медленно, успевая понаблюдать, посмотреть, проанализировать. Работа акушера воспитывает мягкость – и в то же время твёрдость, даже жёсткость, потому что ошибок допускать нельзя. Малейшая из них может обернуться асфиксией, повреждением мозга, разрывом сосудов, параличом, парезом у ребёнка.
В своих книгах я не только рассказываю акушерам об их искусстве и учу, но даже даю им задания. Скажем, такая ситуация: вы остаётесь одна на дежурстве, никого рядом нет. У роженицы – узкий таз, и вы не уверены, что головка ребёнка сможет пройти через суженную плоскость таза.
Что надо делать?.. Прежде всего – подождать. Не торопиться. Дело в том, что у плода очень высокие приспособительные механизмы. Он всегда помогает своей матери! Это, кстати, одно из наших открытий, на которое получен патент. Древние думали, что плод упирается ножками, локоточками и выбирается из матки через родовые пути. Наивные представления, но в какой-то степени верные.
Плод действительно начинается разворачиваться, головка поворачивается то в одну, то в другую сторону, чтобы наибольшим размером пройти наименьший размер. Иногда врачу нужно оставить пациентку минут на сорок, на час, а потом подойти. Но не просто её бросить, а сказать сестре: сиди, сердцебиение слушай, пульс считай. И за это время родовая деятельность может сама пойти как надо, без нашего вмешательства.
– Бывали ли у Вас в практике удивительные случаи?
– Неоднократно. Иногда мы получаем ребёнка скорее мёртвым, нежели живым, с тяжёлой родовой травмой. Но он не просто выживает, а полностью восстанавливается! У новорождённых высокие репаративные, то есть восстановительные, возможности. Я пришла к выводу, что это мозг ребёнка помогает реабилитационным процессам вывести организм из тяжёлого состояния. Даже если какая-то часть мозга погибла, всё нивелируется, так что этот малыш в будущем и учится хорошо, и когнитивные функции у него никак не страдают. Конечно, необходимо наблюдать пациентов много лет. Важен уход и все современные реабилитационные возможности.
– Бывает ли, что осложнения передаются по наследству?
– К сожалению, зачастую это так. Есть даже теория «Орган к органу»: это означает, что если у матери больное сердце, то и у ребёнка, и у следующего поколения может быть такая патология. И роды могут быть такими же тяжёлыми. Но совсем не обязательно. Паниковать не следует. Просто, зная свои риски, надо своевременно обращаться к врачам – к хорошим врачам, которым вы доверяете. У меня благополучно рожали дети моих пациенток, а потом дети этих детей.
– Когда плод становится жизнеспособным?
– В тот момент, когда формируется его мозг, точнее, его кора – эта сложная шестислойная структура. Остальное можно вырастить искусственно. А мозг – нельзя. Смерть человека сейчас тоже фиксируют при смерти мозга. Можно жить на искусственной вентиляции лёгких, на диализе, но если кора головного мозга умерла – жизни нет. Конечно, сейчас научились оживлять до уровня коры – но это полурастительная жизнь, которая никому не нужна.
У плода кора полностью образуется в 22 недели. И именно в это время формируется риск возникновения преэклампсии… Помню, когда я несколько лет назад впервые доложила об этом, аудитория затихла. Лет десять назад все академики предпочитали именовать осложнение беременности гестозом (в народе его ещё называют токсикозом). А я говорила, что это преэклампсия. Это вообще-то международный термин, но у нас он не был принят.
– Выходит, принятию термина «преэклампсия» в нашей стране мы Вам обязаны?
– Да. Этот термин более точен, и это сигнал об опасности. Причём я настаивала на том, что преэклампсия не может быть лёгкой. Она либо средней тяжести, либо тяжёлая. Дискуссия продолжалась много лет. Трудно было доказать свою правоту, но я не сдавалась. И вот, наше мнение в конце концов перевесило. Все перешли на термин «преэклампсия», и Министерство здравоохранения издало соответствующий указ.
– Почему так важно было перейти на этот термин?
– Мы много лет изучали этот вопрос методом анонимного аудита. Брали материалы об умерших при родах женщинах и старались понять, почему так случилось. И увидели, что начиная с 21–22 недель у них проявлялись признаки преэклампсии. А врачи в истории болезни пишут: «отёк беременных», назначают мочегонные препараты; повышается давление – они пишут: «гипертония беременных», назначают гипотензивную терапию. Так проходят четыре недели – всё, это уже тяжёлая преэклампсия, и женщина умирает от эклампсии, от осложнений, кровотечений, отслойки плаценты. Плод тоже может погибнуть или родится очень слабый.
Мы сформулировали правила: есть ранняя преэклампсия – это 21–22 недели – и поздняя – это 36–37 недель, когда плод уже сформировался. Ранняя – самая тяжёлая. Мы пришли к выводу, что если есть её признаки, ждать не надо. Надо переходить к родоразрешению. Другого выхода нет. Только так мы можем спасти мать и дитя.
– Ираида Степановна, каковы Ваши рабочие, творческие планы?
– Их много! Собираюсь продолжить изучение преэклампсии, написать краткий учебник по акушерству и гинекологии для студентов – врачей общей практики (им тяжело освоить толстый учебник – нужен краткий).
– Вы много лет помогаете появлению новой жизни. Что для Вас жизнь – чудо или нечто вполне объяснимое с научных, рациональных позиций?
– Это всегда чудо. В моей профессии присутствует ощущение необыкновенности, сопричастности чуду. И мне всегда было важно своих студентов обучить не только ремеслу, навыкам, умениям, способности думать и анализировать, но и передать им это чувство: вот стоишь у родильного стола, появляется головка, и ты видишь, как нелегко даётся ребёнку приход в этот мир. Это большая, тяжёлая работа, но он очень старается. Вот он родился – и ты смотришь на него всякий раз с изумлением. Оно не проходит с годами. Он такой крошечный, будто игрушечный – но он живой, и у него всё как у взрослого человека – ручки, ножки, ноготочки, глазки. Вот он их открыл, посмотрел. Вправо, влево. Он смотрит, он видит… Пришла в мир будущая уникальная личность. Это удивительно. Малыш кричит – это он начинает дышать…
– В начале беседы Вы сказали, что мозг – это структура, до сих пор полностью не разгаданная наукой…
– Да, ведь мы не можем его до конца понять. Он закрыт гематоэнцефалическим барьером, чтобы клетки иммунной системы не проникли внутрь. Природа его закрыла на замок, понимаете? И мы не можем открыть его – ключа нет. Мы кое-что знаем о «технике» работы мозга, но очень многого ещё не понимаем. Так, мы знаем, что преэклампсия начинается с повреждения центральной нервной системы – коры головного мозга ребёнка, и происходит это через мать. Но как, почему это происходит, не понимаем. Поэтому ребёнок для нас – это пришелец из космоса. Для меня ясно, что его создали не только родители, но и некий высший разум.
– Вы думаете, существует какая-то высшая космическая сила?
– Да, я так считаю. От теории Дарвина, по крайней мере в её чисто материалистической трактовке, уже многие отказались, и я в том числе. Вера и наука друг друга никак не исключают. Наука обязана всё подвергать сомнению, ведь знания противоречивы. А вера безусловна. Учёные часто приходят к вере в Бога, особенно когда наступает определённый возраст. Ты анализируешь свою жизнь и понимаешь, что зря ничего не происходит, всё даётся нам не просто так. Всё взаимосвязано и происходит по какому- то велению свыше. Хотя, конечно, это не означает, что мы – слепые рабы случая. Мы получаем возможности – и в наших силах распорядиться ими так или иначе.
Источник: журнал «Наука и религия» №6 2017г.
