В истории почти каждого народа есть страницы столь трагичные, что они навсегда остаются в людской памяти — о них сочиняют стихи, слагают легенды, пишут картины. К примеру, испанцы никогда не забудут Гернику — маленький городок, уничтоженный фашистскими бомбами в 1937 году, а белорусы — деревню Хатынь, все жители которой были сожжены заживо или расстреляны фашистами в 1943-м. Есть такая страшная страница и в истории Греции — это резня на острове Хиос, устроенная турками в 1822 году.
Турки пришли на земли Греции в середине XV века. С тех пор греческое сопротивление захватчикам не ослабевало ни на минуту. Греки, независимые, свято хранившие память о своем великом прошлом, не хотели жить по законам Османской империи, не желали подчиняться традициям ислама. В начале XIX века ситуация накалилась как никогда.
По всей стране вспыхнули восстания, которые турки подавляли жестоко, безжалостно. Их не останавливало ничто — ни пол, ни возраст жертв. Ятаганский меч рубил всех без разбора, кровь лилась рекой… В Европе с волнением следили за борьбой греческого народа за свободу. Во всех газетах можно было найти взволнованные репортажи или комментарии, отклики политических деятелей или представителей богемы. Несмотря на то, что конгресс держав Священного союза, состоявшийся в 1822 году, заявил в специальном меморандуме, в котором было указано, что «хотя участь этой христианской нации и желательно улучшить, но восстание против законной власти султана заслуживает решительного осуждения», греков поддерживали всюду — причем им помогали не только словом, но и делом. В ход шли обращения к османским властям, пожертвования, всяческая благотворительность, концерты и выставки. Горячо сочувствовали грекам и в России. Пушкин писал в своем стихотворении «Восстань, о, Греция!»
Восстань, о, Греция, восстань !
Недаром напрягаешь силы.
Недаром потрясает брань
Олимп, и Пинд, и Фермопилы,
Под сенью ветхой их вершин
Свобода древняя возникла,
Святые мраморы Афин,
Гроба Тезея и Перикла.
Страна героев и богов,
Расторгни рабские вериги,
При пеньи пламенных стихов
Тиртея, Байрона и Риги!
А его друг Вильгельм Кюхельбекер взывал:
Друзья! Нас ждут сыны Эллады!
Кто даст нам крылья? Полетим!
Сокройтесь горы, реки, грады,
Они нас ждут — скорее к ним!
В 1821 году в Германии были организованы специальные комитеты, члены которых собирали деньги для греческих повстанцев. Позже такие комитеты появились и в Англии. Они так и назывались — филэллинские, то есть любящие Элладу, Грецию.
А потом в Грецию устремились добровольцы. (Пожалуй, самым известным борцом за права греков стал лорд Байрон. Купив на собственные деньги корабль и оружие, собрав отряд в полтысячи солдат, он 14 июля 1823 года отплыл в Грецию. Там он и встретил свою смерть. Ему было всего 36 лет! А между тем каждый день в европейских газетах появлялись новые сообщения о злодеяниях османцев. Особенно публику потрясло известие о страшной резне, устроенной турками в марте 1822 года на острове Хиос.
30 марта к берегам Хиоса подо- шли турецкие корабли. Их вел паша Кара-Али. Его задачей было покарать жителей острова за их поддержку повстанцев. Историки пишут, что большая часть хиосцев старалась не лезть в драку и изо всех сил демонстрировала лояльность по отношению к турецким властям. Но на Хиосе жили весьма состоятельные люди, к тому же они были греками, а еще у них было мало оружия — эти три обстоятельства давали туркам возможность делать на острове все, что им заблагорассудится. Сначала они бомбили город Хиос с кораблей, а затем высадились на берег. Еще на что-то надеявшиеся хиосцы добровольно отдали туркам несколько заложников, но это не помогло. Янычары Кара-Али начали свою страшную работу. Они убивали — методично, без устали, наверное, получая удовольствие, — ведь с каждым ударом меча неверных на земле становится меньше. За сутки они лишили жизни около 10 тысяч человек — всех детей до 3 лет, всех лиц мужского пола старше 12 лет и женщин — старше 40 лет. Спаслись немногие молодые мужчины, изъявившие готовность принять ислам, но, к чести хиосцев, таких оказалось немного. Разграбив город Хиос, столицу острова, турки двинулись в деревни. Кто-то из крестьян успел скрыться в горах и лесах.
Сирота на кладбище
И тогда глава турецкого гарнизона объявил амнистию — он освободил часть заложников, чтобы они разнесли радостную весть всем сбежавшим. Те поверили — и вскоре были убиты, как и все заложники: и ранее освобожденные, и оставшиеся в тюрьмах.
До этих страшных событий на Хиосе жило около 120 тысяч человек, из них 23 тысячи были убиты, около 45 тысяч были проданы в рабство. 20 тысяч сумели сбежать, около 15 тысяч умерли от болезней и ран. В конце весны 1922 года на острове осталось в живых не больше 2 тысяч жителей.
Смерть Сарданапала
Как и все парижане, молодой художник Эжен Делакруа, заходя в любимое кафе, разворачивал свежие газеты, ища новости из Греции.
Постепенно в нем зрел замысел — написать большую картину, посвященную трагической борьбе греков за свободу. Еще в 1822 году он написал две небольшие акварели — «Грек в засаде» и «Эпизод греко-турецкой войны». Как-то, увидев на улице смуглую девочку с большими печальными глазами, он тут же вообразил, что это сирота, у которой турки убили родителей. Эжен уговорил ее пойти к нему в мастерскую и написал трогательную «Сироту на кладбище». Но это все были маленькие картины, а ему хотелось создать что-то грандиозное, которое потрясет публику, возбудит в душах добрые чувства, а еще покажет, что он, Эжен Делакруа, настоящий, большой художник. Он чувствовал в себе силы на создание такого полотна, дело было за сюжетом. И вот однажды, прочитав в газетах про страшную трагедию острова Хиос, он записал в своем дневнике: «Я решился написать для Салона сцену резни на острове Хиос». Это было в конце мая 1823 года.
Делакруа долго искал композицию — он думал о ней, и когда работал в мастерской, и когда в манеже рисовал лошадей, и когда играл в бильярд или встречался с друзьями, ходил в театр. Но в мастерской стоял огромный холст, и нужно было, наконец, начинать. И Делакруа начал — 12 января, в понедельник. Он зафиксировал эту дату в дневнике: «Итак, сегодня». Утром того дня он завтракал с неким мсье Вутье, только что вернувшимся в Париж из Греции. «Это красивый человек, у него наружность грека… — писал Делакруа в дневнике. — Он сотни раз, все с новым восхищением, наблюдал, как греческий солдат, опрокинув врага и подмяв его под ноги, восклицает в энтузиазме: «Тито Элевтерия!» Поведал Вутье ему и о том, как видел страшную сцену: на земле лежала мертвая молодая женщина, по которой ползал младенец, ища грудь матери. «Вернулся в свою мастерскую, полный воодушевления, и … я тут же набросал несколько групп для моей картины…» На следующий день на холсте появилась голова умирающего мужчины.
В пятницу и в субботу — женщина на первом плане. А за следующую неделю Эжен написал голову и грудь убитой женщины и ее ребенка, ползающего по ее телу в поисках уже мертвого, не способного дать ни капли молока, соска.
Шел апрель, а картина была еще не закончена. «Идет уже четвертый месяц с начала года. Не проспал ли я все это время?.. Какой удар молнии! Я все еще не кончил картину. Я спо- тыкаюсь на каждом шагу. Сегодня переделывал фон… С раннего утра в мастерской; с жаром работал над женщиной в углу картины», — записал Делакруа в своем дневнике.
Эжен хотел представить свое новое творение на Салоне, а он открывался в середине июля. Многие художники уже развешивали свои картины в Лувре, а Делакруа все никак не мог завершить работу. «В моей картине появляется напряженность, энергичное движение, которое надо непременно еще усилить. Необходимо ввести еще этот хороший черный цвет, эту счастливую грязь… Мулат будет очень на месте. Надо заполнять холст теснее. Если это и менее естественно, то более богато и красиво. Только бы все это держалось крепко! О, улыбка умирающего! Последний взгляд матери! Объятия отчаяния, драгоценное достояние живописи! Безмолвная мощь, говорящая сначала только глазу и постепенно захватывающая и овладевающая всеми способностями души!..» Наконец в середине июня картина была представлена жюри Салона. Один из членов высокого собрания, мсье Герен, заметил: «Этот молодой человек бегает по горячим крышам», другой, мсье Жироде, выразил свое недовольство полотном такими словами: «Это все очень трогательно, здесь много чувства. Но почему, когда я приближаюсь, я не могу ничего разобрать? Почему он не заканчивает свою живопись, столь экспрессивную?» А третий, мсье Гро, просто назвал «Резню в Хиосе» «резней живописи».
Но, несмотря на сложное отношение жюри к творению молодого художника, картина все-таки была принята. Делакруа получил пропуск в Лувр и повесил «Резню на Хиосе» в обозначенном месте. До открытия Салона оставалось совсем недолго, всего пару недель. Но тут случилось нечто, что, возможно, изменило путь развития европейской живописи, и уж, несомненно, творческий путь самого Эжена Делакруа. В одном из залов он увидел полотна английского художника Джона Констебля. На его пейзажах трава имела настоящий, зеленый цвет, и небо было тоже настоящим, разным — то серым, то коричневым, а то голубым. Все было, как в жизни, все наполнено светом… Делакруа был настолько впечатлен, что решился на невероятный, беспрецедентный поступок — он почти полностью переписал свою картину! «Подумать только, — говорил позже Эжен, — «Хиосская резня», вместо того что она есть, едва не осталась серой и тусклой картиной. О, я — таки поработал эти пятнадцать дней, вводя самые яркие краски…» И вот, наконец, Салон открылся для посетителей. И они увидели «Резню на Хиосе», увидели в облаке дыма на заднем плане турецкий корабль, обстреливающий остров, умирающую мать и ребенка, ползающего по ее телу, тех самых, о которых Эжену рассказывал Вутье, увидели янычара на коне. Среди публики, заполнившей залы, фланировали журналисты, уже придумывавшие хлесткие фразы для своих статей. Был тут и сам Стендаль, признанный знаток и ценитель высокого искусства. «Резня на Хиосе» ему решительно не понравилась. «Сколько бы я ни старался, я не в состоянии любоваться Делакруа и его «Хиосской резней». Мне все время кажется, что картина должна была первоначально изображать чуму, но затем художник, начитавшись газетных сообщений, сделал из нее хиосскую резню…» Один из критиков выразился еще жестче, сказав, что картина написана «пьяной метлой». «…Делакруа недостает скорее доброй воли, чем таланта, он считает прогрессом только те нелепости дурного тона, которые делает», — писал репортер «Наблюдателя». А в другом почтенном издании написали так: «Художник морга, чумы и холеры». Правда, критик из «Журналь де Деба» все-таки заметил в живописи Делакруа нечто шекспировское.
Однако картина явно вызвала интерес, и это уже был некий успех, ведь столько полотен оставляли зрителей совершенно равнодушными, и спустя пару минут после встречи с такими «шедеврами» о них уже никто не помнил. А вот о Делакруа и его «Резне на Хиосе» говорили! И чуткий Стендаль это тоже отметил: «Публике до того наскучили академический стиль и копии статуй, на которые была такая мода десять лет тому назад, что она останавливается перед наполовину написанными посинелыми трупами, которые предлагает нашему вниманию картина г-на Делакруа… У Делакруа всегда будет то огромное преимущество перед авторами картин, которыми увешаны стены главных залов, что, по крайней мере, публику его произведение очень занимает. А это поважней, чем читать себе похвалы в трех-четырех газетах, которые придерживаются старых понятий и искажают новые, не будучи в силах их опровергнуть».
Ну что ж, Эжен был вполне удовлетворен и даже отправил Стендалю благодарственное письмо.
Так или иначе, пафос картины совпал с настроениями во французском обществе. В декабре того же года в Париже было объявлено о создании Филэллинского общества, и один из его основателей и активных деятелей выдающийся французский писатель и дипломат Франсуа-Рене Шатобриан не скрывал своего восхищения картиной Делакруа. Возможно, она повлияла на его настроения, ведь совсем недавно он расценивал действия османских властей как вполне оправданные. Сочло картину достойной и правительство страны — Франция приобрела для коллекции Лувра «Резню на Хиосе» за 6000 франков, совсем немалую по тем временам сумму.
Делакруа было всего 26 лет. Впереди у него была долгая жизнь в искусстве, были великие полотна, и среди них знаменитая «Свобода на баррикадах», было обидное неприятие его живописи и искренние восторги почитателей и последователей. Была дружба с лучшими людьми того времени — со Стендалем, Жорж Санд, Шопеном, Бодлером, Мериме.
А к концу жизни в его душу пришло умиротворение и покой, и вместо кровавых сцен и ярких, наполненных страстями сюжетов на его картинах появились цветы и мирные животные. С большим удовольствием писал он и портреты дорогих его сердцу друзей.
Великий романтик Эжен Делакруа умер 13 августа1863 года. Похоронили его на парижском кладбище Пер-Лашез. Через четыре месяца Шарль Бодлер написал настоящий гимн во славу великого художника. Он так и назывался — «Творчество и жизнь Делакруа». Великий поэт великому художнику… А «Резня на Хиосе» по-прежнему украшает коллекцию Лувра. И по-прежнему призывает людей к милосердию. Прошло почти две сотни лет с ее создания, но эта картина нисколько не утратила своей актуальности. И сегодня мы каждый день узнаем о новых и новых злодеяниях, совершаемых людьми против себе подобных. Добра в мире, к сожалению, больше не становится…
Источник: журнал «Смена» №1 2017г.