В 1867 году весь Париж жил под знаком Всемирной выставки, проходившей в столице Франции с 1 апреля по 3 ноября. Павильоны выставки разместились на Марсовом поле, а посетило ее более 9 миллионов человек! Были там и очень важные гости, среди них король Баварии Людвиг II и российский император Александр II. Парижане и гости столицы с удовольствием рассматривали всяческие технические новинки — к примеру, телеграфный аппарат Хьюга, механическую тестомешалку, гидравлический лифт и другие достижения технического прогресса, а также посещали красочные павильоны, возведенные участниками выставки из разных стран: тирольскую деревню, русскую избу, египетский караван-сарай, восточный минарет, турецкие бани, китайский театр, английский коттедж, американское ранчо, голландскую ферму, японский домик.
Именно тогда европейцы впервые увидели в таком объеме японское искусство (картины, расписные ширмы), оно вызвало восторг самых разных художников, в частности Ван Гога, и оказало огромное влияние на развитие живописи конца XIX века. Вечерами же парижане развлекались на пышных и не очень приемах, ходили в театры и танцевали на балах. Недаром тогда говорили, что Париж, получив прозвище головы страны, на самом деле представляет ее ноги.
Между тем, обстановка в мире была далеко не спокойна. Шестого июня во время военного смотра в Булонском лесу поляк Антон Березовский, дабы отомстить за подавление польского восстания 1863 года, совершил покушение на российского царя Александра II. Березовский подбежал к экипажу и выстрелил в царя из двуствольного пистолета. К счастью, офицер царской охраны успел оттолкнуть руку террориста, и пули попали в лошадь. Правительство тут же приняло дополнительные меры безопасности, подвергая тщательному досмотру всех, вызывавших подозрение.
А спустя две недели парижане с волнением обсуждали другую трагедию, случившуюся в Мексике. Там повстанцы расстреляли эрцгерцога Максимилиана, волею судеб и заинтересованных лиц бывшего королем этой далекой латиноамериканской страны.
В начале 1860-х годов Мексика должна была Франции, Англии и Испании огромные деньги, но президент страны Бенито Хуарес отнюдь не планировал платить государственные долги. Экономика страны страдала, и тогда богатые мексиканские эмигранты решили воссоздать в Мексике монархию. 10 июля 1863 года собравшаяся в Мехико Ассамблея нотаблей провозгласила Мексиканскую империю, а корону предложила эрцгерцогу Максимилиану Габсбургу, брату императора Франца Иосифа. И Максимилиан согласился. Он считал, что Европа медленно угасает, а настоящая жизнь — она там, в Новом свете. Он вообще любил море, путешествия, неизведанные земли. Однако Максимилиан почитал закон, а потому заявил мексиканским делегатам, пришедшим в его замок, прекрасный Мирамар на берегу Адриатического моря (недалеко от Триеста), что согласится, только если создание монархии будет подтверждено всенародным свободным референдумом. И референдум, хотя свободным его назвать было трудно, провели. В итоге, более 6 миллионов мексиканцев (из 8 млн 600 тыс.) высказались за Максимилиана, после чего он отказался от всех прав на австрийский престол и стал полноправным королем Мексики. И вот в апреле 1864 года он вместе со своей супругой, прекрасной Шарлоттой, дочерью бельгийского короля Леопольда I, отплыл на судне «Навара» в страну, которую теперь полагал своей. Правда, он все-таки посчитал нужным заручиться поддержкой французского короля Наполеона III, который обещал держать в Мексике 25 тысяч солдат французской армии и 8 тысяч — Иностранного легиона.
Оказавшись в Мексике, Максимилиан и Шарлотта обнаружили, что ситуация в стране совсем не столь радужна, как им представлялось в Мирамаре. Шла гражданская война, отряды Хуареса, обладавшего большой поддержкой среди самых разных слоев мексиканского населения, воспринимали Максимилиана как чужака и непрерывно атаковали, французские солдаты были бессильны остановить их: потерпев поражение, те снова возрождались как Феникс. Но Максимилиан старался не замечать трудностей и писал на родину: «Эта страна необычайно прекрасна. Мы живем… в очаровательном замке, воздвигнутом на базальтовых скалах, окруженном знаменитыми гигантскими деревьями Монтесумы. Отсюда вид не хуже, чем в Сорренто».
Тем временем у Франции обострились отношения с Пруссией, и перед угрозой войны Наполеон отозвал свои войска из Мексики. Максимилиан, брошенный своими союзниками, преданный французским королем, попытался помириться с Хуаресом, но тот не пошел на контакт. Обстановка становилась опасной, и, понимая это, Максимилиан отослал жену в Европу, а сам вместе со своим малочисленным отрядом укрылся в крепости Кверетаро. Ему предлагали бежать, но он заявил: «Габсбург никогда не покинет поста, предназначенного ему судьбой». Осада длилась недолго, и вскоре Максимилиан по приказу Хуареса был предан военному трибуналу. Вердикт был суров: расстрел. Просьбы европейских монархов и президента США проявить милосердие лишь разозлили Хуареса. Судьба Максимилиана была решена.
Утром 19 июня 1867 года бывший король Мексики встал, оделся и помолился, а потом снял обручальное кольцо и попросил своих тюремщиков отправить его Шарлотте в Вену. Затем его и двух его генералов, Мигеля Мирамона и Томаса Мехиа, хранивших ему верность, привезли к Лас-Кампанас, Колокольному холму, возвышавшемуся за пределами города. Здесь осужденные на смерть и простились с жизнью.
«Расстрел императора Максимилиана». Мангеймский Кунстхалле, Мангейм, Германия
Тело Максимилиана после долгих переговоров было доставлено на французском военном корабле в Триест, а оттуда — в Вену. Там его похоронили в императорском склепе Капуцинеркирхе. История Максимилиана взволновала все европейское общество. О нем писали все газеты. Много говорили о мексиканской трагедии и в Париже. Тридцатипятилетний художник Эдуард Мане тоже был впечатлен до глубины души: он уже видел в своем воображении эту сцену расстрела, видел Максимилиана в последнюю минуту его жизни… Он просто обязан написать картину на этот сюжет! Новое полотно на столь актуальную тему должно принести ему успех, завоевать признание публики и критиков, что ему пока никак не удавалось.
И вот художник, запершись в своей мастерской, принялся за работу. Над композицией он долго не размышлял — Мане не раз пользовался идеями великих предшественников. На этот раз ему помог Гойя, его картина «Расстрел 3 мая 1808 года». Но дело шло не совсем гладко. Сначала Мане написал одну картину, потом — вторую, третью, еще эскиз и литографию. Видно, как менялось его отношение к этой истории. На первой картине в солдатах, расстреливающих Максимилиана, легко узнаются мексиканцы, на них характерные сомбреро. Зато на последней версии на солдатах экипировка французской армии, шляпа Максимилиана напоминает нимб святого, а сержант, руководящий расстрелом, очень похож на Наполеона III. Мане словно говорит: Франция — вот кто убийца Максимилиана! Недаром это заметил Эмиль Золя. Реакция цензоров, запретивших картину, вполне понятна, говорил писатель. Тогда многие, а не только Мане, были уверены, что именно Наполеон виновен в смерти Максимилиана. Власти справедливо посчитали, что уж очень картина затрагивает доброе имя короля, а потому выставить картину не было никаких шансов. Ее запретили. Запретили Мане сделать и гравюры с картины.
То было трудное время для художника. Каждый день приносил, по его собственным словам, грязный поток оскорблений. Ну, не нравились его картины, не воспринимала их публика, не находя в них никаких художественных достоинств, а лишь издевательство над устоями и приличиями. Оскорбленный, непонятый, разочарованный — ведь он так верил, так надеялся, что это полотно, острое, насыщенное политикой, такое современное, принесет ему успех, — Мане отправился в Булонь и Трувиль, чтобы отвлечься от неудач, подышать морем, как-то успокоиться. Его главные, вызвавшие настоящий скандал в обществе, картины — «Завтрак на траве» и «Олимпия» — уже были написаны, однако до признания еще было очень далеко. По сути, он его так и не дождался… (Мане умер в 1883 году, когда его творчество и творчество его друзей-импрессионистов только-только завоевывало свое место в душах ценителей искусства и критиков.)
А у картины «Расстрел короля Максимилиана» оказалась сложная судьба. Первый вариант сегодня хранится в Мангеймском Кунстхалле в Германии. Второй, а вернее, его фрагменты, — в Лондонской картинной галерее. История этого варианта картины поразительна. О ней рассказывает в своих воспоминаниях Амбруаз Воллар, парижский галерейщик и большой друг импрессионистов. «Брат мадам Мане считал это полотно неудачным, потому что оно было не совсем «закончено».
Поскольку эта реплика «Максимилиана» занимала на стене слишком много места, ее вынули из рамы, свернули и отправили в сарай. Как- то брат мадам Мане подумал, что, может быть, из этого признанного негодным к продаже полотна удастся хоть что-нибудь «извлечь». Вот, к примеру, этот сержант, заряжающий ружье, он вполне может сойти за жанровый мотив, если, конечно, останется в единственном числе. Итак, сержант вырезан и продан. После такого «кровопускания» оставшаяся часть картины показалась ему еще менее ходким товаром — кракелюры проходят именно по тому месту, где находятся животы стреляющих солдат. Полотно опять куда-то засунули; спустя некоторое время братец снова его извлек и предложил мне. Я помню печальное выражение лица мадам Мане, когда эти останки были разложены по полу. «Как жаль, Эдуард так бился над этим полотном! Какие прекрасные вещи он мог бы писать в то время!» Я заключаю сделку. Полотно опять сворачивают, теперь мне надо отдать его реставрировать… Но тут реставратор восклицает: «Уж не из этой ли картины «Сержант», которого я реставрировал для г-на Дега? Поглядите — здесь вырезан целый кусок! Когда г-н Дега покупал этого «Сержанта», его уверяли, что остальная часть картины была совершенно случайно уничтожена».
Я показал полотно Дега, и он сразу же узнал в нем то самое, откуда вырезан его «Сержант», он прямо-таки остолбенел и мог выразить свое негодование только следующим образом: «Вот они — семьи! Не доверяйте семье, слышите?» Затем, овладев собой, встал между мной и картиной, положив на нее руку жестом владельца. «Вы мне это продадите. И отправитесь к мадам Мане, скажете, что я хочу иметь ноги сержанта — видите, они в моем куске отсутствуют, поглядите, в вашем тоже чего-то не хватает, нет группы, состоящей из самого Максимилиана и его генералов. Скажите, что я за все доплачу». Я снова пошел к мадам Мане. Ее братец выслушал меня, покачал головой. «Я считал, — сказал он, — что сержант только выигрывает без ног, которые висели как тряпки; и стреляющие солдаты смотрятся куда лучше без этой группы генералов и того, что осталось от головы Максимилиана… Если бы я мог предположить, что заплесневевшие края картины могут чего-то стоить, я бы не разжег ими огонь!» Я ограничился тем, что сказал Дега, будто отсутствующие части картины безнадежно испорчены плесенью.
Но он все повторял и повторял: «Вот видите, Воллар, как надо остерегаться семьи!» И в знак своеобразного протеста наклеил на холст, примерно соответствующий первоначальным размерам картины, «Сержанта» и купленный у меня фрагмент из «Казни Максимилиана», белые пятна, оставленные на холсте, указывали на отсутствующие части».
Фрагменты, соединенные воедино таким образом, приобрела Национальная галерея. Третье полотно купили у того же Амбруаза Воллара американцы, супруги Макомбер, а в 1909 году они подарили картину Бостонскому музею изящных искусств. Есть еще небольшой эскиз — он хранится в Новой глиптотеке в Копенгагене. И сегодня уже никто не сомневается в высочайших художественных достоинствах «Расстрела короля Максимилиана», этого, пожалуй, единственного полотна на политический сюжет в наследии великого французского художника Эдуарда Мане.
Источник: журнал «Смена» №12 2018г.