В истории мирового искусства нет так уж много женских имен, но эта дама, несомненно, в ряду лучших. И пусть кто-то считает, что ее творчество не отличалось высокими достоинствами, зато она оставила нам целую галерею портретов царственных особ, правивших миром в конце XVIII — начале XIX веков, и сделаны эти портреты твердой, умелой рукой.
Мари-Луиз-Элизабет Виже родилась 10 апреля 1755 года. Ее отец, Луи Виже, был известным в Париже портретистом, человеком веселым, легким, неглупым, а потому в его доме частенько по вечерам собиралась очень приличная публика, богема, как мы сказали бы сегодня. Тут бывали писатели Вольтер и Дидро, художник Грез, прославленный трагик Тальма. Мадам Виже порой уставала от этих шумных сборищ, но что ей оставалось делать — только смириться.
Когда Элизабет исполнилось 6 лет, ее отдали в католический пансион. Монашенки девочку не полюбили — независимая, своевольная, на уроках невнимательна и все время что- то рисует в своих тетрадках. Мать ее ругала, а отец хвалил. «Моя девочка, — гордо говорил он, — она унаследовала мой талант». А уж когда она как-то быстро, к тому же, очень похоже, набросала портрет соседского булочника, он твердо решил: его дочь будет художницей!
В те времена многие дамы увлекались живописью, и кое-кто (правда, таких было очень мало) даже зарабатывал ею на жизнь. В общем, женщине заниматься искусством было не зазорно. И мсье Виже, забрав дочь из пансиона, сам стал обучать ее живописному ремеслу. Элизабет очень нравились эти уроки — она действительно походила на своего отца и характером, и отношением к жизни, а еще была готова работать, забывая о еде и сне. Ее это дело — живопись — очень увлекало, а главное, у нее все получалось!
Но счастливое ее детство продлилось недолго — в мае 1768 года Луи Виже умер, как рассказывает биограф художницы С. Макфол, подавившись рыбной косточкой. Девочка очень страдала — отец был ее самым близким другом, он лучше всех понимал ее, он так многому научил ее… А тут еще мать, Элизабет Жанна Виже, красивая, стройная дама, снова вышла замуж — ее новым избранником стал молодой ювелир Лесевр, с успехом продававший свои изделия придворным модницам и модникам. Он был богат, но патологически скуп, а Элизабет были все время нужны деньги, причем не только на туалеты — к ним она была равнодушна, — но и на холсты и краски. А отчим считал ее занятия живописью баловством. И если бы не друзья отца, художники Габриэль-Франсуа Дуайен и Габриэль Бриар, имевший свою студию, куда он и пригласил Элизабет работать и учиться, ей бы пришлось довольно трудно.
Она быстро усваивала уроки своих преподавателей и делала заметные успехи. Ее картины отличались какой-то особенной тонкостью, богатством палитры, светом. Вскоре ее учителя-покровители стали показывать ее работы на выставках, и картины эти публике понравились.
О «чуде-ребенке» заговорил весь Париж, и вот уже к ней выстроились в очередь важные господа, желавшие заполучить портреты своих домочадцев. Отчим, увидев, что «глупые» занятия падчерицы могут приносить деньги, даже зауважал ее, а когда она подросла и превратилась из маленькой, угловатой девочки в стройную красавицу, проявил к ней вполне мужской интерес. Это было отвратительно, и Элизабет решила поскорее покинуть его дом. Был только один способ — выйти замуж, что она и сделала. Ее мужем стал мсье Жан-Батист Пьер Лебрен, уже немолодой господин, довольно посредственный художник, зарабатывавший на жизнь не столько созданием картин, сколько их продажей. Мсье Лебрен был не лишен обаяния, однако любил выпить, поиграть в карты и провести время в компании сомнительных женщин. «Зачем ты это делаешь? — говорили Элизабет друзья. — Он совсем не тот, кто тебе нужен». Но для нее тогда было самым главным — вырваться из дома отчима…
Они обвенчались — тайно! — в 1776 году. Свадебным путешествием стала поездка в Нидерланды, где Элизабет с восторгом изучала творения голландских и фламандских мастеров, а еще писала на заказ портреты местных аристократов. Когда же супруги Лебрен вернулись в Париж, случилось событие, ставшее одним из самых счастливых в ее жизни — у нее родилась дочь! Она не отходила от девочки — ее назвали Жюли — и непрерывно ее рисовала, создавая яркую, полную любви летопись ее жизни.
Элизабет работала без устали, по 12 часов в день — помощи ждать было неоткуда, а ведь их семейству требовались средства на жизнь. Зато ее муженек, забросив все дела, пропадал в кабаках и игорных домах, и в разговорах с приятелями называл свою жену «дойной коровой». Элизабет никогда не видела от него ни заботы, ни душевного тепла. Неудивительно, что довольно скоро, когда Жюли исполнилось пять лет, Элизабет бросила своего супруга и стала жить отдельно. Она могла себе это позволить, так как была совершенно независима от мужа: ее обожала вся парижская знать, к ней шли и несли свои деньги ценители прекрасного. Она сама причесывала свои модели, требовала, чтобы они отказались от пудры и румян. И многим это пришлось по вкусу. Так, герцогиня Граман после позирования у художницы отправилась в театр и произвела там фурор — так она была хороша без всяческих ухищрений, без пудры и с прической, которую ей сделала Элизабет.
Молодую художницу просто боготворили! Да что там говорить, эта очаровательная мадам Виже-Лебрен по популярности обогнала своих учителей! И более того — она стала любимой художницей Марии- Антуанетты! Довольно быстро они подружились: сверстницы, они вместе музицировали — играли в четыре руки на клавесине, вместе путешествовали. Художница написала около 30 портретов Марии-Антуанетты. Молодая королева ни на миг не желала расставаться со своей подругой. Все это породило всякие слухи — говорили, что их связывает пагубная страсть. Конечно же, это чистая ложь, королева была верна своему супругу Людовику XVI. Но дружба с Марией-Антуанеттой сыграла свою роль в карьере Элизабет — в 1783 году, в 28 лет, она стала академиком Королевской академии художеств, а это дало ей право выставляться на салонах и возможность продать многие свои работы Версалю. Понятное дело, такие успехи — и светские, и финансовые — порождали зависть. Говорили, что ей помогает писать известный художник мсье Манажо, что она так богата, что топит камин кредитными билетами.
А потом по Парижу поползли слухи о романе Элизабет с министром финансов графом Колонном. Мало того, столичные жители смогли почитать переписку — конечно же, фальшивую! — художницы и министра, в которой было немало весьма нелицеприятных и издевательских слов о королевской чете.
И, конечно же, никто и слышать не хотел уверений Виже-Лебрен и Колонна, что они не имеют никакого отношения к этим гнусным письмам! В общем, несчастному Колонну пришлось оставить свой пост, а Мария-Антуанетта более не желала видеть Элизабет.
Но тут во Франции началась революция, восставшие парижане взяли Бастилию. Элизабет не очень понимала, что происходит в стране, ей просто хотелось уехать куда-нибудь подальше от всех этих пересудов и шумихи вокруг ее имени.
Друзья советовали как можно скорее бежать из Парижа, ведь все знали, что она была близка ко двору, и друзей королевы уже ждала гильотина. 5 октября 1789 года, когда толпа пошла на Версаль, Элизабет уже ехала в дилижансе вместе с дочерью в Рим, куда ее пригласил тамошний французский посол. Во Францию она вернулась лишь через 12 лет. Больше ей не довелось встретиться со своей бывшей покровительницей — 16 октября 1793 года Мария-Антуанетта взошла на эшафот. (А пятью месяцами раньше гильотина убила ее супруга Людовика XVI).
Элизабет с восторгом знакомилась с итальянским искусством и архитектурой. Сначала был Турин, потом — Болонья, где ее выбрали в члены местной Академии художеств. Во Флоренции ей заказали автопортрет для знаменитой галереи автопортретов великих художников (этот ее автопортрет и сегодня украшает собрание Уффицы).
Вечный город привел ее в восхищение. Затем она отправилась в Неаполь, где хорошенькой художницей увлекся английский граф Бристоль и даже заказал ей свой портрет.
Однако Элизабет совершенно равнодушно восприняла его ухаживания. Похоже, мужчины ее мало волновали. В Неаполе она встретилась со знаменитой леди Гамильтон и написала два ее портрета.
Настал момент, когда ей захотелось домой, но оказалось, что ее имя внесли в списки контрреволюционеров, и, если бы она оказалась во Франции, ее тут же арестовали бы. Муж ее и не пытался ей помочь, а лишь регулярно требовал от нее денег. Элизабет, наконец, взбунтовалась и отказалась содержать этого совершенно чужого ей человека. Тогда он подал на развод и, получив его, тут же женился снова — видно, нашел новую дурочку, готовую его содержать.
А Элизабет, поняв, что во Францию ей дороги нет, отправилась в Россию, куда в то время любили ездить французские художники, да и не только художники, но и искатели спокойной жизни и заработков. Путь ее пролегал через Вену, Прагу, Дрезден и Берлин. Везде она работала, и везде ее картины имели успех. «Заниматься живописью и жить — для меня одно и тоже», — говорила она.
Итак, в июле 1795 года мадам Виже-Лебрен прибыла в Петербург. Годы, прожитые в России, оставили глубокий след в ее памяти, недаром им она посвятила несколько страниц в своих мемуарах. Ей нравились российские дамы — красивые, элегантно одетые. Нравились роскошные приемы в столичных дворцах (иностранцы, которых охотно приглашали на обеды, могли не заботиться о своем пропитании). И даже зимний холод ее не пугал — удивительным образом русским удавалось создавать тепло в своих домах, Здесь у нее появились новые друзья, среди них — граф Александр Строганов, меценат, ученый; красавица княгиня Екатерина Долгорукая, супруга царевича Александра Елизавета Алексеевна. Вскоре к ней уже выстраивалась очередь русских аристократов, что весьма озаботило императрицу. «У госпожи Лебрен свой двор, к ней побольше народу ездит, чем к нам», — нашептывал Екатерине ее фаворит Платон Зубов. Виже-Лебрен писала: «Императрица, видно, не могла понять, что люди посещают художника, чтобы позировать ему».
Она была очень хороша собой, эта художница-француженка, а потому ей приписывалось множество романов, например, с польским королем Станиславом Понятовским, жившим в Петербурге в изгнании. Но и эта история была, скорее всего, выдумкой и сплетней. «Мы просто друзья», — всегда говорила Элизабет.
На самом деле ее заботило лишь счастье дочери, которая подросла и превратилась в очаровательную девушку. Но и тут все складывалось не так, как ей, Элизабет, хотелось бы. Жюли влюбилась в совершенно безродного и безденежного секретаря графа Чернышева Гаэтана Нигриса и однажды сбежала с ним из дома. Элизабет поначалу думала заявить в полицию, но потом простила дочь. Теперь ей приходилось зарабатывать не только для себя и Жюли, но кормить еще и Гаэтана…
В 1802 году она решила вернуться во Францию. Там все очень изменилось — к власти пришел Наполеон. По дороге она заехала в Берлин — там король Пруссии Вильгельм заказал ей портрет. Портрет ему очень понравился, и Элизабет была принята в члены берлинской Академии художеств (всего, надо заметить, она была членом восьми (!) академий художеств разных стран, включая и Россию).
Париж встретил ее довольно прохладно — муж обосновался в их доме и совсем не спешил его освободить, Наполеон ее не жаловал, а бывшие заказчики подзабыли. И хотя тут были ее брат с женой, да и бывший муж пытался наладить с ней отношения, через полгода она снова уехала — на сей раз в Англию. Тут она нашла благодарных клиентов (среди них король Георг IV и лорд Байрон) и пробыла там семь лет, несмотря на то, что эта страна не очень пришлась ей по вкусу — грязно на улицах, говорила художница, народ грубый, да и климат отвратительный.
В 1809 году она снова вернулась на родину. Наполеон, ставший императором, окружил себя роскошью, дорогими вещами и интерьерами. И ему понадобились соответствующие художники. Тут он и вспомнил о Виже-Лебрен и пригласил ее к себе во дворец (Марли). Элизабет была уже не молода, однако мастерство оставалось при ней. Она создала много картин, которые пришлись по вкусу окружению императора.
Среди них — портреты сестры Наполеона Каролины и прославленной писательницы мадам де Сталь — ее она написала во время поездки в Швейцарию. В своих воспоминаниях художница не забыла ни об одной своей работе и перечислила все: там 662 портрета, 200 пейзажей и 15 исторических полотен. Невероятная плодовитость! Такой работоспособностью мало кто из художников- мужчин мог бы похвастаться!
Время шло, мадам Виже-Лебрен старела и слабела. Она купила себе небольшое поместье недалеко от Парижа, в местечке Лувесьен, и часть года жила в Париже, а другую часть — за городом. Теперь к ней приезжали уже не заказчики картин, а ее друзья, которым она с удовольствием рассказывала о местах, где побывала, о людях, с которыми встречалась и дружила. Ей было что поведать своим слушателям… В этом доме вместе с ней жила и ее дочь с мужем. Часто навещал Элизабет ее брат Этьен, ставший знаменитым актером, а еще — бывший муж, которого она давно простила и даже заплатила все его долги — за то, что он отдал ей родительский дом на улице Сен-Мари-Роз, в котором она родилась.
Мсье Лебрен умер в 1813 году, а в 1818 году ей пришлось пережить большое горе — умерла ее дочь Жюли. Сама Элизабет была уже очень слаба, но, несмотря на это, каждый день старалась ходить на ее могилу. В 1820 году не стало и ее любимого брата Этьена.
Мир быстро менялся, революции и войны ломали человеческие судьбы, а ее жизнь текла тихо, без потрясений. За ней ухаживали две ее племянницы. Церковь, визит к знакомому торговцу картин, кладбище — вот и все, что наполняло ее существование. Она пыталась работать, но уже дрожала рука, да и глаза были не столь зоркими. Среди немногих, кто еще ее помнил, были гости из России.
Одна из ее бывших российских приятельниц, княгиня Екатерина Долгорукая, предложила ей писать мемуары, и Элизабет вдруг увлеклась — стала вспоминать прошлое, людей, случаи, когда-то потрясшие ее душу. Книга ее мемуаров вышла в 1837 году и сразу привлекла внимание читателей — там жила сама история.
Элизабет Виже-Лебрен умерла 30 марта 1842 года в своем парижском доме на улице Сен-Лазар. Она завещала похоронить себя в Лувесьене, что и было сделано. Похоронная процессия была небольшой — служанка, племянницы да несколько старых поклонников ее искусства.
Всю свою жизнь она путешествовала — странствия были суждены и ее останкам. Через несколько лет ее могилу перенесли на новое кладбище. Там стоит скромный памятник — камень, в верхней части которого выбита палитра и кисть, а внизу — надпись: «Здесь, наконец, покоюсь я».
Источник: журнал “Смена” №3 2018г.