Ускользающая красота: повторит ли Суздаль судьбу Китежа? Елена Вешняковская.

«Музейные» — люди странные и немного настораживающие, как будто профессор
Толкиен именно с них писал своих «высоких эльфов». По человеку, отдавшему много
жизни какому-нибудь хорошему музею, видно, что, даже говоря с тобой, он находится не
совсем здесь, не в том же мире, что и ты, а в другом, где как минимум на одно измерение
больше.
«Музейные» обживают времена, как остальные — квадратные метры. Поэтому когда
здесь, в облитых солнцем сахарных монастырских стенах, за золотистым тёсаным столом
я слушаю эту красивую, «вневременную» женщину с тихим голосом, мягкими движениями
и глазами, глядящими туда, куда мой взгляд не проникает, я не могу отделаться от впечат-
ления, что беседую с высоким эльфом о конце Третьей эпохи и судьбах Средиземья. Хотя
на самом деле эльфа зовут Валентина Семёновна Зинякова, она директор Суздальского
музея (подразделения Владимиро-Суздальского музейного комплекса), и разговор идёт
всего лишь о красоте.

Суздаль расположился среди заливных лугов на берегах речки Каменки.
Суздаль расположился среди заливных лугов на берегах речки Каменки.

Суздаль затягивает. Каждый, кто приезжал сюда на один день, даёт себе слово вернуться на подольше, но мало кто возвращается. Мне удалось, и теперь, проведя здесь три дня, я ищу человека, который профессионально рассказал бы мне, что происходит с народным чувством прекрасного и почему те же самые люди, которые делали когда-то вон то, не моргнув глазом делают сегодня вот это…  В Суздале швы между «вот это» и «вон то» особенно бросаются в глаза, прежде всего, потому, что ткань национальной эстетики и тонкого, сдержанного, векового мастерства здесь ещё уникально плотна. Она кругом: в каменной резьбе порталов, в орнаментах на раскрытых фресках и сканых завитках, в наличниках и карнизах бревенчатых срубов на каменных подклетях, в том, как органично вырастают вогнутые шатры церквей из кустов сирени, и в том, как старушка, присев с авоськой на скамейку над заливными лугами, долго глядит на купола Покровского монастыря, прежде чем отправиться дальше, вниз.

Сердце Спасо-Евфимиева монастыря: Спасо-Преображенский собор и монастырская звонница.
Сердце Спасо-Евфимиева монастыря: Спасо-Преображенский собор и монастырская звонница.

Восхищение перед «тем» и недоумение перед «этим» растёт, вопросы копятся,  и наконец, добивает досужего зеваку зал наивных художников в экспозиции Спасо-Евфимиева монастыря: «Так вот что могут эти люди! Как же вышло, что…» Поиски человека, способного ответить на вопрос, что происходит с народным вкусом и народным творчеством и почему вчера — тонкая и умная резьба или роспись, а сегодня — железные заборы и китайский ширпотреб, приводят к директору Суздальского музея. «Народное творчество — это её тема», — говорят смотрительницы в залах.

О разнице между народным промыслом и народным творчеством

— Я приехала сюда после университета — заканчивала журфак в Мордовии, — рассказывает Валентина Семёновна.  Не по распределению, просто посмотреть, чем пока поработать в музее. Во Владимире экскурсоводческой вакансии тоже не оказалось, зато в Суздале в ранние семидесятые уже вовсю шёл туристический бум, туристы стекались туда толпами, хотя показывать особенно было ещё нечего. Всего этого великолепия, которое вы видите сейчас, тогда не было, реставрационные работы только начинались. Всё предстояло делать заново, создавать новую концепцию музея. В Суздале была вакансия, куда я могла пойти временно. Я пошла.

Это было сорок два года назад. Первые лет шесть проработала экскурсоводом, потом из экскурсоводов меня выдернули в научные сотрудники. Тогда как раз формировался новый музей самодеятельного художественного творчества народов РСФСР. Народному творчеству в те годы уделялось довольно много внимания: развивались ткачество, бисероплетение, самые разные рукоделья, и мы всё это собирали. Среди домов народного творчества шло своего рода негласное соревнование, методисты своих мастеров искали, лелеяли, просто «пасли».

Очень престижно было сделать какую-то местную выставку, а потом попасть с неё на Российскую или Всесоюзную — в Манеже, в Москве. Высоко ценились специалисты, работающие с мастерами Оренбурга. В регионы Поволжья тоже много ездили, там было огромное богатство — чувашские вышивальщицы.

— Сельские?

— Не только. Чувашская вышивка развивалась в городах, как и в деревнях. Конечно, те, кто занимался этим в городах, происходили из деревни и ремесло перенимали от родителей. Меня, например, учила вышивать моя мама. Так же распространялись мордовская вышивка, новгородское ткачество, в средней полосе тоже работало много авторов, и далеко не только деревенских старушек. Очень сильный импульс такому рукоделью давали регулярные выставки областных домов народного творчества. Женщина шла на выставку, видела там колоссальное количество прекрасных работ, и включался очень важный механизм, который отличает традицию от коммерческого промысла: «вижу красивое, хочу сделать красиво».

Сюрприз первый: оказывается, для моей собеседницы традиционное народное творчество и народные промыслы — это не одно и то же.

— У промыслов мотивация другая, — объясняет Валентина Семёновна, — их изделия активно продаются. Принцип «вижу красивое, хочу сделать красиво» там работает по-другому. Многие промысловые центры у нас сейчас развиваются очень хорошо. Например, Полхов-Майдан в Нижегородской области, их раньше называли турурушниками. Турурушки — это свистульки. Сейчас Полхов-Майдан — вторая столица Нижегородской области. Конечно, тот быт, та среда, в которой промысел бытовал когда-то, уходит, вытесняется более современными методами, но они живут за счёт этого промысла. Их продукция востребована и в России, и за границей. Да, он теперь немножко «рассусоленный», современный Полхов-Майдан, в отличие от этноварианта, но можно сказать, что традиция просто развилась, что это её современный вид. Главное, у них по-прежнему работает точильный станок, они по-прежнему валят липу и по-прежнему точат игрушки и посуду. Новгородская, городецкая игрушка тоже жива, живо и востребовано Каслинское литьё…

Развитие этих промыслов всё-таки идёт,они не умерли, они помогают людям жить, достойно зарабатывать деньги. А частное, семейное народное творчество уязвимее, ему, чтобы жить, нужна совершенно определённая среда.

— Это потому, что люди делали красоту «просто для себя»?

— Не совсем так. Традиционные мастера и мастерицы делали для себя, но им было очень важно, если кто-то обращал на них внимание, говорил «молодец», если у них появлялась репутация мастеров. Смотрите,как это происходило в крестьянских семьях: женщина изобретёт какой-то орнамент, сразу же к ней прибегают из села другие бабёночки, говорят: а покажи, пожалуйста,как это у тебя получается? Самые удачные узелочки начинали внедрять в этом месте уже все, повально, и постепенно такое кружево стали называть пензенским или новгородским. Появлялся промысел. Да, центры ремёсел были по всей России.

Современная версия владимиро-суздальской резьбы.
Современная версия владимиро-суздальской резьбы.

— Но ведь потребность в том, чтобы видеть красивое и делать красиво у людей сохраняется во все века, сохраняются какие-то эталонные вещи. Почему это не помогает? Почему, например, здесь, во Владимиро-Суздальской земле, где так много эстетически эталонного, окружающая красота не защищает народный вкус от китча? Ещё существуют и образцы, и мастера. Почему же наследники традиции активно выбирают, скажем так, «альтернативную эстетику»?

 

— Потому что традиция не может сохраняться в виде музейных экспозиций. Она пронизывает весь образ жизни, проявляет себя в строительстве, в огородничестве, во многом другом.

Традиции, которые бытовали здесь, во Владимире и Суздале, оказались перечёркнуты новоделом и завалены ширпотребом. Зачем национальный костюм, если есть турецкие штаны? Зачем тканая юбка? Зачем сложно, если можно просто? Дорого, если можно дёшево? Традиция осталась только в человеческих воспоминаниях, в смутном представлении о том, что вроде бы что-то такое должно быть. А что конкретно надо делать и как — забыто. Нет учителей. Даже там, где люди выходят на праздники в национальной одежде, это уже не национальная одежда, а костюм «по мотивам»: из современных материалов, с современным декором. Совсем не те «вечные» тканые одежды, которыми я могла гордиться: вот это вышивала моя бабушка, это — от мамы, а вот это я сделала сама, вот так и этак. Преемственность прервана, и я уже не знаю, в каких костюмах приедут на праздник представители из того же мордовского села Шоша. Там был когда-то особенный костюм, редкой красоты, он несколько отличался от остальных. Среди мордвинов есть мордва-эрзя, мордва-мокша и мордва-шокша, все три народности носили разные национальные костюмы. Сейчас, думаю, уже не носят, остался единый и, по сути, современный костюм.

— А люди на это скажут: ну и ладно, это вам, учёным, важно, настоящее оно или не настоящее. А зато это быстро и красиво. Зачем делать красоту, долго и тщательно вывязывая узелки и прокладывая стежки, если можно нашить блестяшку тут и каёмку там, и тоже будет красиво? И возразить на это нечего.

Суздальская архитектура с природой в родстве.
Суздальская архитектура с природой в родстве.

— Возразить-то есть что. Только нет уже той среды, которая могла бы возразить. Нет среды, где развивалось это творчество, где оно могло бы иметь какое-то продолжение. Она начала умирать с приходом так называемой цивилизации, телевидения и всего остального.  Я не припомню, чтобы у нас была хотя бы одна компетентная телепередача о народном творчестве, где бы показывали что-то подлинное.

Вот показали сейчас бурановских бабушек. Но посмотрите, что из них постепенно сделало телевидение. Кукол. Показанные впервые, они ещё были естественными бабушками,  в своей естественной среде, красивыми в меру той красоты, как понимают её в Бураново: красоты пения, красоты костюмов и вообще всего. А потом над ними стали работать москвичи — стилисты, хореографы, которые сказали: «В таком варианте их на Евровидении показывать нельзя, давайте мы их улучшим». Но даже и в получившемся варианте, вы помните, как их встречали? Потому что всё остальное — это одно лицо, потоком, одинаковые голоса, одинаковое всё.

Луга у Суздальского кремля.
Луга у Суздальского кремля.

—  Можно ли как-то предотвратить эрозию традиционной народной эстетики?

— Думаю, невозможно. Мне очень жаль её, потому что я ещё живу в том мире, в том времени, мне близко миропонимание моей бабушки. Чтобы в свой день были блины, в свой день — поминки, чтобы, когда положено, все шли на кладбище, к родным могилам, — это всё ушло. Троица, и я очень печалюсь, что не смогу поехать туда, где соберутся очень многие мои родственники, знакомые, односельчане, все, кто говорит по-мордовски. Я не смогу поехать, потому что у нас будет Троица здесь: народные гулянья. А душа моя побежала бы туда.

Я уже пожилой человек, а не оставляю после себя ничего такого, чтобы мой внук или моя внучка поняли бы мою душу. Я вложила в них воспитание, любовь к тому, что мне дорого, но не больше. Но я не одинока в этом несчастье: когда мы, женщины моего возраста, собираемся в родной деревне, я вижу, что они такие же, как я. В душе наших детей, может быть, есть ещё это чувство: приехать на могилу бабушки или дедушки и съесть поминальный блин, это пока ещё остаётся, но время делает своё дело. А судьба того, что не может выжить вне своей традиционной среды, конечно, печальна. Вы видели, например, на улице Ленина, в Суздале, остатки старых домиков? Запущены, не ухожены, всюду надписи «продаётся»…

— Меня это поразило. Туристические бизнесы в Суздале явно процветают: кругом гостевые дома, кафе и закусочные, сувенирные магазины и развлечения, но много старинных, дивной красоты домов в центре, буквально под стенами кремля, в самых, казалось бы, выгодных местах, продаются. Почему?

— Потому что все мы понимаем, что песенка этих домиков спета. Останутся, может быть, одно-два здания на центральной улице, всё остальное обречено. Сейчас придёт инвестор из Москвы с большим кошельком, начнёт скупать город кварталами и строить то, что сочтёт нужным. Примеры уже есть— так называемый «Николаевский посад», он же «лужковская слобода». Думаю, что тот Суздаль, каким вы его привыкли видеть, доживает свой век.

Вид на Ильинскую церковь через Кремлёвский луг
Вид на Ильинскую церковь через Кремлёвский луг

— Что с ним будет потом?

— Будет совсем другой, современный Суздаль, и в нём островки монастырей, пять островков. Я надеюсь, что они сохранятся надолго, потому что это памятники ЮНЕСКО, есть шанс, что на территории монастырей не будут строиться никакие сайдинговые терема.

— Город готов пойти на такие перемены?

— У городской казны не так уж много средств. На то, чтобы подстричь газоны, их хватает, а вот чтобы серьёзно влиять на градостроительную политику… Запретить могут только строительство, превышающее четыре этажа, остальное разрешено.

— То есть запрет на многоэтажность, определяющий своеобразие Суздаля, местная власть сохраняет?

— Пытается. Но ограничение этажности— не панацея. Вы видели: отель «Николаевский посад» выкупил всё вокруг и построил то, что он построил: целый квартал. Для любого другого города это было бы допустимо: во Владимире, например, эти здания смотрелись бы вполне достойно. Но Суздаль ведь на чём держится? На том, что до сих пор сохраняет свою историческую планировку, одноэтажность, топонимику.— Покровка, Ризоположенская… Есть, конечно, и советская топонимика, например улица Ленина или улица Парижской Коммуны в центре города, но даже улица Виноградова, изобретателя русского фарфора, — Виноградов родился в Суздале,— это тоже местный исторический колорит.

 

Покровский женский монастырь: при советской власти здесь была турбаза, сегодня в оставшихся от неё домиках живут насельницы монастыря.
Покровский женский монастырь: при советской власти здесь была турбаза, сегодня в оставшихся от неё домиках живут насельницы монастыря.
Спасо-Евфимиев монастырь над обмелевшей Каменкой.
Спасо-Евфимиев монастырь над обмелевшей Каменкой.

 

Источник:  «Наука и жизнь» № 7, 2012.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *