Успеть всё, везде и сразу. Дмитрий Зелов.

МУЗА ХУДОЖНИКА

Софья Петровна Кувшинникова… Эта яркая, незаурядная женщина вошла в историю отечественной культуры и искусства как ученица, спутница и подруга невероятно талантливого, тонкого и ранимого художника Левитана. Когда они познакомились, а приключилась сия история в августе 1886 года, Софье Кувшинниковой было уже почти сорок, а Исааку Левитану, делавшему лишь первые самостоятельные шаги в живописи, только-только исполнилось двадцать шесть лет.

Она была замужем за замечательным и очень добрым доктором, человеком большого сердца Дмитрием Павловичем Кувшинниковым, имевшим врачебную практику в одном из самых злачных мест первопрестольной второй половины позапрошлого столетия — в районе Хитрового рынка того далекого от нас времени, столь ярко и образно описанного блестящим журналистом и свидетелем эпохи дядей Гиляем.

Вскоре между Левитаном и Кувшинниковой разгорелся ослепительный, страстный, но, вместе с тем, мучительный для обоих роман. Софья Петровна была мало того, что натурой необычайно яркой, увлекающейся и творческой, причем как внешне, так и внутренне, так еще и чуждой условностей и внешних приличий тогдашнего общества. Она действительно страстно увлеклась живописью (как увлекалась и всем на свете, на что падал ее взор), и попросила Левитана дать ей несколько уроков.

Вместе со своим закадычным другом, художником Алексеем Степановым, два лета подряд, в 1886 и 1887 годах, Левитан и Кувшинникова провели на этюдах в Саввинской слободе близ Звенигорода. Алексей Степанов тогда же создал несколько картин, где влюбленные запечатлены вместе. Одна из картин именно так и называется: «И.И. Левитан и С.П. Кувшинникова на этюдах» (1887). Художник и его ученица сидят ря­дышком, под зонтиком от солнца, спиною друг к другу и увлеченно что-то рисуют. А на другом живописном полотне все тот же Алексей Степанов в 1887 году вновь написал Исаака Левитана и Софью Кувшинникову. Теперь ху­дожник изобразил их вместе, гуляющих в живописных окрестностях Звенигорода: элегантный художник с модной черной бородкой и в шляпе-котелке с нежностью смотрит на свою спутницу, держа ее за руку. А она в длинном, по тогдашней моде до пят, платье смотрит куда-то вдаль, крепко сжимая в другой ру­ке букет полевых цветов, подаренный ей возлюбленным.

Весною 1888 года неразлучная троица — Левитан, Кувшинникова и Степанов — отправились путеше­ствовать на пароходе по Оке до Нижнего Новгорода и далее вверх по Волге. В маленьком городке Пле­се, который нынче прочно ассоциируется с именем Левитана, друзья- художники, оценив живописную красоту здешних просторов, решили сойти на берег для работы на пленэре. Именно здесь, на волжских берегах, рядом с любимой женщи­ной Левитан провел три невероятно продуктивных для творчества летних сезона (1888-1890). Особенно стоит отметить портрет Софьи Петровны. Левитан написал именно здесь, в Плесе 23 своих знаменитых картины, а также многочисленные рисунки, этюды, наброски — всего около 200 работ.

А его друг Алексей Степанов все в том же 1888 году тоже написал портрет Кувшинниковой, попав под магнетизм этой необыкновенной женщины. Собственно говоря, имен­но Исаак Ильич Левитан и «открыл» Плес миру, воспев на своих полотнах особую, удивительную красоту этого прежде мало кому извест­ного заштатного городка. Но вернемся к Софье Петровне Кувшинниковой.

В воспоминаниях писательницы и поэтессы Татьяны Щепкиной-Куперник «Дни моей жизни», бывшей тогда еще совсем юной, наивной и восторженной барышней, о Кув­шинниковой есть такие строки: «Это была женщина лет за сорок, некрасивая, со смуглым лицом мулатки, с вьющимися темными волосами… и с великолепной фигурой. — Она была очень известна в Москве, да и была «выдающейся личностью», как было принято тогда выражаться…» Кувшинникова, которой Левитан давал уроки живописи, оказалась весьма и весьма достойной и способной ученицей. В доме купца Андрея Ивановича Солодовникова, где они жили в Плесе (ныне дом-музей носит имя художника), ее картины и этюды (общим числом 11 штук) соседствуют с полотнами Левитана. А три других ее полотна находятся в собрании Третьяковской галереи. Всего же известно порядка 80 художественных работ этой незаурядной художницы, находящихся в различных музеях и частных собраниях. Софья Петров­на была не просто спутницей и возлюбленной художника, а скорее его музой, вдохновлявшей Исаака Ильича на создание подлинных шедевров живописи. Что у нее, кстати, блестяще получилось!

Искусствовед, писатель и краевед Иван Евдокимов в биографическом романе «Левитан» подробно разъясняет читателям, на чем именно основывалась известность Софьи Петровны: «Цветы, написанные Кувшинниковой, покупал Третьяков, ее игрой на фортепьяно заслушивались общепризнанные московские пианисты-виртуозы. Софья Петровна любила охоту не меньше, чем искусство, и, подолгу пропадая в подмосковных лесах, одна, одетая по- мужски, возвращалась с полным ягдташем. Говорила она, повелевая, словно имела над своими собесед­никами такую же неограниченную власть, как над мужем, избалованная его терпением, молчаливостью, большим сердцем и глубокой затаенной нежностью. Кувшинникова была горда и смела, презирая всякие сплетни о себе… А еще она была очень даровита. Из кусков и лоскут­ков дешевой материи шила себе прекрасные костюмы. Она умела придать красоту любому жилью, самому захудалому и унылому, про­стой сарай преображая в кокетли­вый будуар. Четыре небольшие комнаты своей квартиры с необыкновенно высокими, как в нежилом помещении, потолками, Софья Петровна убрала по своему вкусу. Искусной женщине недоставало средств, но она не унывала и так ловко изворачивалась с самыми скромными деньгами, что украшенное ею гнездо Кувшинниковых казалось роскошно меблированным».

Этой яркой и разносторонне талантливой женщине с бившей ключом энергией и в самом деле удавалось быть и успевать делать все, везде и сразу.

А что же ее муж, или он вот так, за­ просто отпускал свою жену в весьма продолжительные по времени путешествия-вояжи с молодыми, перспективными и весьма симпатичными мужчинами, как, например, художники Исаак Левитан или Алек­сей Степанов?! (Между прочим, Левитан всегда нравился женщинам, очаровывая их не столько своим талантом живописца, сколько харизмой и обаянием изысканных светских манер.) По воспоминаниям о Левитане писателя и театрального критика Миха­ ила Чехова, младшего брата писате­ля Антона Чехова: «Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с глупостями, до выстрелов включительно. С первого же взгляда на заинтересовавшую его женщину он бросал все и мчался за ней в погоню, хотя бы она вовсе уезжала из Москвы. Ему ничего не стоило встать перед дамой на колени, где бы он ее ни встретил, будь то в аллее парка или в доме на людях».

И все же доктор Кувшинников взял, да и отпустил свою жену в очередной раз в ее очередной вояж. И, разумеется, он знал об этом романе своей жены (как, впрочем, и о других ее увлечениях). Знал, молчал и делал вид, что ничего особенного не происходит, все в порядке.

И это путешествие Кувшиннико­вой с Левитаном и Степановым по Оке и Волге было далеко не первым, как и не последним вояжем замужней дамы в мужской компании без законного супруга. А Дмитрий Павлович все так же легко и просто от­ пускал свою жену в путешествия с ее друзьями-мужчинами. И продолжал принимать Исаака Левитана в своем доме наряду с другими мно­гочисленными гостями.

Доктор Кувшинников вообще был очень добрым, благородным и мягким человеком, радушным и хлебосольным хозяином, но первую скрипку в их своеобразном семейном дуэ­те играл, естественно, не он, а она. Софья Петровна так и называла своего мужа при гостях — «хозяйка». И во многом именно это меткое и емкое определение действительно отражало суть их отношений.

В просторной московской квартире четы Кувшинниковых, находив­шейся в доме Остермана, под самой каланчой Мясницкой полицейской части, врачом которой и был Дмитрий Павлович, его супруга устроила некое подобие богемного салона, в котором перебывала едва ли не половина тогдашней артистическо- художественной Москвы. Комната Софьи Петровны была устроена не просто изящно, но и весьма оригинально. По воспоминаниям уже упо­минавшейся Татьяны Щепкиной-Куперник, комната Кувшинниковой была разделена на две половины, «но не вдоль, а поперек, так что вышли комнатка внизу и комнатка наверху, куда вела маленькая витая лестница, как на пароходе. В нижней комнате, задрапированной на манер персидского шатра какой-то восточной тка­нью, было очень уютно сидеть на огромной тахте и слушать пение, доносящееся из гостиной; наверху была ее спальня, где жили она и ее ручной журавль, ходивший за ней всюду по пятам, танцевавший под музыку и клевавший всех, кого почему-нибудь невзлюбит». При этом комната самого хозяи­на (или, вернее, «хозяйки», если следовать определению Софьи Петровны) была по-спартански аске­тична и проста.

Доктор Дмитрий Кувшинников был заядлым охотником, и именно его изобразил в 1871 году слева на своей знаменитой картине «Охотники на привале» Василий Перов в образе вошедшего в раж бывалого охотни­ка (рассказчика-враля). Сам, кстати, тоже страстный охотник, автор ряда любопытных очерков для популярного в те годы журнала «Природа и охота». И, разумеется, художник Василий Перов был частым гостем в московском доме Кувшинниковых.

После написания Перовым картины имя доктора Кувшинникова, и так, в общем-то, бывшее известным благодаря его обширной врачебной практике, но еще больше благодаря многочисленным гостям его дражайшей супруги Софьи Петровны, стало очень популярным в Москве. Между прочим, эта картина — яркий гротеск на ружейную охоту. В ней было столько бросающихся в глаза несуразностей, что современники воспринимали ее как охотничий анекдот. Достаточно лишь посмо­треть на центральную фигуру живописного полотна — едва сдержива­ющего ехидную ухмылку охотника-скептика. В его образе Василий Перов вывел своего тезку, художника-любителя Василия Бессонова, кото­рый одновременно являлся врачом, коллегой и другом доктора Кувшинникова. Особую пикантность ситуации придает помещенный Перовым на переднем плане картины слегка помятый охотничий рожок. Такие использовались, чтобы собирать гончих в стаю. Но никаких гончих на картине нет. Изображенный же позади охотника-враля пес — тут даже у знатоков нет единого мнения. У ног охотников изображены ружья, хотя на псовой охоте они не нужны. Или же выписанная художником с необычайной точностью добыча: ряб­чик и заяц-русак. Только вот тушка зайца почему-то не повреждена, хотя по правилам псовой охоты ее нужно было обработать. Но странно даже не это: рябчики водятся в ле­су, а вот зайца могли подстрелить лишь в поле, так что, как ни крути, они не могли быть добыты на одной охоте. Очевидно, Перов, сам заяд­лый охотник, ввел эти детали на свою картину намеренно, дабы не­ навязчиво показать зрителю комич­ность ситуации на фоне уныло-мрач­ного осеннего пейзажа.

И даже изображенный справа молодой охотник-новичок настолько заслушался рассказов-небылиц своего опытного и бывалого товарища, что даже забыл зажечь папиросу, да так и застыл с нею в одной руке и огоньком в другой. В образе молодо­ го охотника-новичка Перов вывел 26-летнего Николая Михайловича Нагорнова, друга и коллегу доктора Кувшинникова по врачебной практике. (В 1872 году Нагорнов женился на Варваре Васильевне Толстой, племяннице великого писателя.)

АНТОН ЧЕХОВ И ИСААК ЛЕВИТАН: ИСТОРИЯ НЕСОСТОЯВШЕЙСЯ ДУЭЛИ

В начале 1892 года восходящая звезда русской беллетристики Антон Павлович Чехов опубликовал в модном петербургском журнале «Север» небольшой рассказ «Попрыгунья». Рассказ вызвал бурю негодования в тогдашнем обществе: в его главных героях легко угадывались врач Дмитрий Кувшинников, его супруга и художник Исаак Левитан.

Чехов вывел Софью Петровну в образе внешне яркой и привлекательной, но по сути крайне беспечной, пустой и глупой художницы-любительницы Ольги Дымовой, не­заметно растратившей свою жизнь на сиюминутные удовольствия и развлечения. При этом видится более чем характерной фамилия героини — Дымова: она продымила свою жизнь. В образе же угрюмого художника-фата Рябовского, с которым без тени всякого смущения Дымова закрутила легкомысленный роман, легко угадываются черты Левитана.

А вот обеспечивал фундамент для такой сладкой жизни добрый и благородный муж (заслуживающий много больше любви, чем могла ему дать эта, в общем-то, равнодушная к нему женщина), которого она проглядела за своими пустыми развлечениями.

Как врач он много еще мог бы сде­лать для науки и для людей, но без­временно уходит в мир иной в рас­цвете сил из-за нелепой случайности, заразившись от больного ребенка дифтеритом. Да и в самом названии чеховского рассказа слышится прозрачный намек на сюжет крыловской басни «Стрекоза и муравей».

Антон Павлович Чехов не ожидал, сколь яростную и не вполне себе литературную полемику вызовет это его литературное произведение. Голос писателя и его сторонников о том, что «все совпадения случайны и неочевидны», тонули в море негативных отзывов о гнусном пасквиле и едкой писательской издевке. Как с горечью отмечал сам Чехов, «…меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика — внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор и живет она с ху­дожником». Он попытался, было, объясниться с Кувшинниковой и Левитаном — но не тут-то было.

Разразилась настоящая буря в стакане воды. Бывшие друзья просто перестали с ним общаться. Левитан даже намеревался поначалу, в пылу гнева, вызвать Чехова на дуэль. Че­хов, в свою очередь, также обиделся: оставил попытки оправдаться и перестал посещать светский салон Софьи Петровны… Между прочим, именно с «легкой» руки Чехова образ Попрыгуньи намертво приклеился к Софье Петровне, надо отметить, что тут писатель метко попал прямо в «яблочко». Кувшинникова навсегда прервала с Антоном Чеховым какие- либо контакты. Как и предсказал Чехов в новелле, роман Рябовского (Левитана) и Дымовой (Кувшинниковой) спустя два года после публикации произве­дения закончился тяжелым разрывом. Но со временем неприятная история стала забываться, а Чехов и Левитан, не общавшиеся более трех лет, в 1895 году помирились. Кстати, благодаря все той же Татьяне Щепкиной-Куперник, уговорившей мнительного и ранимого худож­ника приехать с ней за компанию в гости к писателю в Мелихово. Согласно ее воспоминаниям, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить Левитана совершить этот шаг. Но когда художник все-таки объявился на пороге чеховского дома, то после нелепой напряженно­ вопросительной паузы… друзья обнялись и стали общаться, как ни в чем не бывало. Время все лечит. Ну, или, практически, все.

КОНЕЦ И ВНОВЬ НАЧАЛО

После разрыва в 1894 году с Левитаном Кувшинникова вернулась в Москву. Больше художник и его муза никогда не виделись. Выведенная Чеховым в образе ветреной, беспечной и легкомысленной Попрыгуньи, бывшая возлюбленная художника сначала пережила его самого, спустя год, в 1901 году, своего мужа, а спустя еще три года не стало и Антона Чехова, автора злосчастной «Попрыгуньи».

Несмотря на болезненный разрыв с Левитаном, Софья Петровна оставила исключительно теплые воспоминания об их творческом и личном союзе: «Восемь лет мне дове­лось быть ученицей, товарищем по охоте и другом Левитана. Восемь лет, посвященных практическому изучению природы под руководством Левитана, — это выше всякой школы».

Еще дважды, и в 1895-м и в 1897-м годах «талантливая дилетантка» (так остроумно назвала она сама себя в письме к одному из своих многочисленных знакомых) приезжала в столь милый ее сердцу Плес, с которым было связано много воспоминаний в ее жизни. Уже без него, без Левитана. Бродила по улочкам, спускалась к Волге, писала этюды. Так, в 1895 году Кувшинникова напи­сала небольшой этюд «Плес», где изображен дом купца Грошева, ко­торый Левитан увековечил в 1889 году на своей картине «Вечер. Золо­той Плес». В 1997 году именно в этом самом доме открылся единственный в России музей пейзажа.

Софья Петровна Кувшинникова все-таки… вернулась в столь дорогой ее сердцу Плес. Уже в наши дни, в веке двадцать первом. Летом 2010 года старинный русский город Плес отмечал свое 600-летие. В честь этого важного события на набережной Волги, ровно напротив музея пейзажа была установлена скуль­птура «Дачница», в образе которой легко угадываются черты музы Исаака Левитана.

Вернулся в Плес и Левитан: в 1974 году в виде бюста на набереж­ной Волги, рядом с домом-музеем художника. Это типичный, добротный бюст времен развитого соцреализма. Образ художника предельно узнаваем, именно таким мы Исаака Ильича и представляли по пор­трету, который нарисовал Вален­ тин Серов. Второй памятник Левитану в Плесе разместился на горе и был открыт спустя пару лет после появления на городской набережной скульптуры «Дачница». Гора называется просто и незатейливо — гора Левитана. В честь художника. Отлитый в полный рост, художник увлеченно тру­дится перед мольбертом. Именно здесь, на этом самом месте Левитан написал эскиз к своей знаменитой картине «Над вечным покоем» (1894), которая, в первую очередь, и ассоциируется с Плесом.

Будем надеяться и верить, что там, в «высоком и горнем», они оба, и Кувшинникова и Левитан, простили друг другу все и примирились. И навсегда обрели вечный покой.

Источник: журнал «Смена» №4  2023г.