«Вселенная представляется мне большой симфонией; люди как ноты…»
Микалоюс Чюрленис
«ЗВУКОМУЗЫКАЛЬНАЯ» ФАМИЛИЯ
Чурлянис… Чюрлёнис…Чурленене… Как зов, ласкательный и властный, похожий на перезвоны колокольчиков!.. И звонкое, магическое «чур-чюр!» — вдруг напомнило имя пращуров — «Бога Рода» — у славян… Переливчатое — будто чистейшей родничковой слезы-водицы…Микалоюс… Константинас… Кустукас!
Загадочная фамилия не тускнеет в памяти от давнего знакомства с нею, с потрясающими творениями её обладателя… Ведь всё, что создавал этот по-детски восторженный человек в звуках и красках, полно неземного очарования, приводящего буквально в оторопь. Дух его взметнулся над бытовизмом и протрубил о чуде самой жизни, неразгаданной красоте мира, о звездных сияниях космических пространств… И — о любви!..
Я услышал эту причудливую фамилию еще в юности. С изумления началось знакомство с оригинальнейшим художником и осталось до седин… Мой друг по Художественному училищу Владимир как-то показал мне буклет Музея М. К. Чюрлёниса в Каунасе. Я перелистал страницы и вдруг замер… На развороте была цветная репродукция картины, а на ней — Ангел! Он стоял, раскрыв огромные крылья, и с вытянутой вперед рукой… Вокруг ангела беспредельное пространство, не похожее на земное… Вскинув голову, он смотрел ввысь… Из глубины картины, от невидимого источника огня, поднимались два змеино-клубящихся дыма — белый и черный. Извивающиеся дымы создавали впечатление обостренной тревоги, вызывая в душе недоброе предчувствие обреченности…
Картину разгадать я так и не смог — почувствовал странное волнение и понял, что в этой работе есть загадка. А потом прочел внизу: «Микалоюс Чюрлёнис — «Жертва». 1907 год».
Владимир, почувствовав мое замешательство, спросил: — Не знаешь Чюрлёниса? Я растерянно кивнул… — Микалоюс это переживет, ты, к сожалению, в этом не одинок… — Он вдруг звучно выдохнул и заговорил: — Как можно не знать истинного песнопевца живописи?! Он не только «мелодист» в красках и формах — он настоящий музыкант! Профессионально учился в двух консерваториях. Как композитор написал около четырехсот произведений! А как художник — сотни три живописи и графики… Музыку писал не только симфоническую, но и камерную, инструментальную… Он не просто композитор — классик! Родоначальник литовской национальной музыки…
Я был глубоко потрясен творчеством литовца. Часто не мог уснуть, «тонул» в грезах от фантазий Чюрлёниса… придумывал импровизации на темы его картин… Каждый вечер теперь забегал к однокашнику по училищу, чтобы взглянуть еще разок на репродукции работ Чюрлёниса, пролистать проспектик…
В общежитии вокруг Владимира собрался круг друзей, поклонников Чюрлёниса. Они называли себя «Союзом или Гильдией Чюрленистов». Владимир доставал из-под кровати свой клад — большие цветные репродукции Чюрлениса, развешивал на всех четырех стенах комнаты, даже на шторах, и мы, затаив дыхание, смотрели и… пытались обсуждать. Читали свои стихи, посвященные художнику, даже рефераты писали и отзывы о работах литовца.
А за окнами нашего училища (Московского художественного училища памяти 1905 года) кружила красавица весна! Насмотревшись на репродукции «Соната Весны» Чюрлёниса, я увидел вестницу преображения природы совсем по-иному. С музыкально-ритмической интонацией, с восторженно-радостным цветовым потоком… Этюды, написанные в ту весну, «дышали» воздушной акварельностью гениального литовца.
Несмотря на то, что творчество Чюрлёниса стоит в стороне от всех известных течений в живописи, неугомонные искусствоведы все же и ему определили местечко — между символизмом и абстракционизмом. Даже с признанием влияния музыки на его живопись. Ну, а что до его идеологических позиций — постановили — ближе всего к Ницше и Рудольфу Штейнеру…
Родился мальчик Микалоюс в 1875 году, в первом месяце осени сентябре. Его отец— обычный крестьянин с юга Литвы — Дзукии… Но! Крестьянин этот оказался «намертво» захваченным музыкой, и страсть свершила с его жизнью неправдоподобную метаморфозу: он стал музыкантом! И — играл на органе…
Мать Микалоюса была немкой. Звали её Адель. Она из беглых немецких евангелистов, которых преследовали из-за религиозных пристрастий. Микалоюсу было два года, когда семья переселилась в Друскининкай. Ну а дальше, как и должно быть — ранние способности к музыке, идеальный музыкальный слух и очень ранняя талантливость, которую не заметить было невозможно.
Отец среагировал мгновенно — стал заниматься с сыном. Подготовил шестилетнего сынишку так, что, случалось, он даже заменял его на службе. К изумлению односельчан, мальчик ничем не уступал отцу в игре на органе.
Вскоре Микалоюса устроили в частный оркестр Плунге. Князь был родственником композитора Огинского, автора знаменитого полонеза «Прощание с родиной». Именно здесь юный Чюрленис, оказавшись в творческой атмосфере, кроме учебы (он учился играть на флейте), сделал первые шаги в собственном сочинительстве. А в 1894 году поступил в Музыкальный институт в Варшаве, который окончил с отличием. Ему сразу предложили должность директора музыкальной школы в Люблине. Но — Чюрлёнис отказался… Он решил продолжить учебу и в 1902 году уехал в Германию, где стал студентом Лейпцигской консерватории.
Именно тогда его по-настоящему захватила безудержная страсть к живописи! Он рисовал понемногу с раннего детства, но это были детские увлечения… Теперь же его захватила настоящая страсть!
Через год Микалоюс получил диплом и вернулся в Варшаву. Он продолжал писать собственную музыку и занимался преподавательской деятельностью — давал частные уроки. Это был его единственный заработок, и ему катастрофически не хватало средств к существованию. Он едва сводил концы с концами, хотя работал, как писал в одном из писем, не 24 часа в сутки, а все 25!
Однако, несмотря на все эти трудности, Микалоюс каждодневно занимался и изобразительным искусством. В Варшаве он поступил в Школу изящных искусств, где получал уроки академической грамоты. Рисовал натюрморты, гипсовые модели с античных скульптур — словом усваивал «азы» изобразительного искусства и, параллельно, делал наброски композиций своих будущих картин.
Так в его жизни появилась новая стезя — живопись! В 1903 году появился его первый живописный цикл картин «Музыка Леса». Теперь Микалоюс остро почувствовал нехватку знаний не только в области искусства, но и вообще… Вспыхнула страсть к познанию мира, и он начал посещать лекции в университете, изучая самые разные направления — астрологию, космогонию, философию, историю и различные направления народных искусств.
В 1905 году из-за невыносимо трудных материальных проблем Чюрленису пришлось уехать из Польши и вернуться в Литву. В том же году, в Вильнюсе, состоялась его первая выставка, а через год в Петербурге, в стенах Академии художеств были представлены работы учащихся Варшавской художественной школы, где учился Чюрлёнис. Тогда и появились первые серьезные отклики в прессе о его творчестве.
Известный критик и журналист Брешко-Брешковский писал: «Говоря об учениках Варшавской школы, нельзя ни в коем случае обойти молчанием длинной серии фантастических пастелей Чурляниса. Чурлянис родом литвин. По словам Стабровского, он, кроме того, и музыкант, окончивший две консерватории. Его музыкой и объясняется отчасти мистическое туманное творчество. Видишь сразу перед собой художника, привыкшего грезить звуками. Представляется, что из этого Чурляниса может выработаться самобытный художник. Даже теперь, на заре своей деятельности, он совершенно самобытен, никому не подражает, прокладывая собственную дорогу…»
Майские лунные ночи не давали спать нам, молодым, и мы всей компанией шли гулять в Сокольники. Бродили до рассвета, дурачились, орали песни. А Владимир на этих прогулках продолжал рассказывать мне о Чюрлёнисе. О том, как трижды ездил в Каунас и Друскининкай. Побывал на родине художника и музыканта, от работ которого сходил с ума…
— Наконец и нашего гения настигла владычица жизни — любовь! — Владимир остановился, запрокинул голову к лазорево-голубым ночным небесам, усеянным мерцающими звездочкам, протяжно выдохнул и тихо процитировал по памяти: — «Знаешь ли ты, кто такая Зося? Догадываешься, наверное, что это моя невеста. Та, о которой я столько мечтал, искал её на своем пути… сейчас так хорошо у меня на душе, так хочется обнять весь мир. Братец мой, знаешь, как хорошо будет у нас дома— какая-то давняя гармония, которую ничто не в силах нарушить. Всё существует, как великолепное сочетание красок, как звучание прекрасного аккорда».
Так написал в письме брату о своей избраннице Микалоюс, когда понял, что жить больше без писательницы Софьи Климантайте не сможет… И в 1908 году он женился. Молодожены после свадьбы сразу уехали в Петербург. Чюрлёнис буквально «воспарил» над землей — так был взбудоражен случившимся…
«Помни, что исполнятся все наши желания, все мечты. Счастье с нами, а если судьба слегка мешает и стесняет, то уж такая у неё привычка… Я вижу, как горят твои светлые глаза, как мысль твоя летит метеором, и, ощущая бескрайнюю радость, свято, твердо верю, что серость, жалкая проза никогда не проникнут в наш Дом. Ты будешь оберегать наш Алтарь, ты чудесная моя Жрица! Вся наша жизнь сгорит на жертвеннике Вечного и Всемогучего искусства. И скажи — разве не мы самые счастливые люди на свете?» Эти строки, предназначенные жене, полны трепетной влюбленности Микалоюса.
Годы с 1902 по 1911 год — и есть годы всего его творчества…. Девять лет из неполных тридцати шести. Как мало ему было отпущено! Что ж, он в этом не одинок, таких печальных фактов в истории искусства предостаточно… Но, потому они и гении, что свершали божественные задания и за эти ничтожно короткие сроки. Невероятно! Им хватало просчитанных на пальцах судьбы мизерного количества дней!
Настоящее творчество Чюрлениса началось с «Фуги». Уникальная работа, не имеющая аналогов в мировой живописи … В этой ранней работе он смело и мастерски синтезирует музыку и живопись, словно превращая звуки в живописные пластические формы, делая их утонченнопрозрачными…Фуга является вершиной полифонической музыки. В ней главная мысль или тема повторяются или переплетаются в разных голосах — сначала сходятся, затем расходятся. Слово «фуга» латинское, оно означает — бегство, погоня… Стало быть — скорость! Такая музыкальная форма, где каждый голос повторяет тему-мелодию, проходящую через всю пьесу.
— Ну, я это выучил, когда судьба свела с Чюрлёнисом. А как по-другому, ведь это была его жизнь… — Володя помолчал немного, выдохнул и, взглянув на меня, усмехнулся: — Вот… даже словеса великого Иогана Себастьяна Баха о фуге. Спрашивается, стал бы я этим заниматься, не узнав Чюрлёниса? — И он, чуть прикрыв веки и подняв лицо вверх, стал цитировать Баха: — « Каждый голос в сочинении — это личность, а многоголосое сочинение — беседа между этими личностями, и надо ставить за правило, чтобы каждая из личностей говорила хорошо и вовремя, а если не имеет что сказать, то лучше бы молчала и ждала, пока не дойдёт до неё очередь»…
Надо сказать, что музыкальность холстов Чюрлениса всесторонне разнообразна… Добрая половина — циклы с нумерацией работ, с названиями. Сонаты («Соната Солнца», «Соната Моря», «Соната Ужа», «Соната Пирамид»), симфонии, прелюдии с фугами…
Да, Чюрленис феномен! За десяток лет — от 1901 года по год смерти — 1911, он написал немыслимое количество работ, как в музыке, так и живописи. Где-то около 400 музыкальных творений и 300 живописных и графических работ… А ещё стихи, прозаические повествования и… дневники… Он реализовал синтез искусства, к которому так стремились символисты. Талантлив был в музыкальной композиции, как и в живописи. К рисованию приступил уже сложившимся музыкантом и сразу же смог так повлиять на все стилевые искания художественного модернизма, что оказался в ряду самых знаменитых авангардистов-новаторов…
— Не благодарное и глупое это дело, рассуждать о картинах, — снова усмехнулся Владимир. — Причем любого художника, не только нашего Чюрлёниса… Картина — такая данность бытия, которую можно воспринимать только визуально. Ведь всё заложено в неё ради того, чтобы, смотря, напитываться вложенными эманациями творца… Все остальное — от лукавого! У него была такая жажда жизни и созидательного захвата, что средств выражения не хватало отобразить то, что бурлило в его душе…
Он задумался, и мы продолжали молча идти дальше. Вдруг Володя снова оживился и повернулся ко мне: — Знаешь, ещё… интереснейшая история с твоей любимой «Жертвой»! Тут уж — «чудеса — жуки ловят зайца!» Ну, никак не подумаешь, что даже судьба бывшей жены Сергея Есенина, знаменитой танцовщицы, перехлестнулась с творческой судьбой Чюрлёниса и вызвала в ее тонкой музыкальной душе восторженный отклик…
Я знал, что об этом написала в книге воспоминаний о брате Микалоюсе (по-домашнему — Кастукас), его младшая сестра Ядвига: «Это было в Париже, кажется, в 1919 — 1920 годы. Оба брата Моравские, Евгений (он был другом Чюрлениса) и Влодзимеж, жили тогда в Париже… В числе их друзей были Айседора Дункан и её друг, концертирующий пианист Вальтер Румпель, а также выдающийся скульптор Э. Бурдель — учитель Евгения.
Впервые навестив с Румпелем Евгения, Айседора попросила сыграть его симфоническую поэму «Улалуме». И когда оба друга в четыре руки исполняли поэму Моравского, Дункан, удобно устроившись на софе, слушала сосредоточенно, как обычно, вживаясь в музыку. Напротив софы, на стене, висел большой лавровый венок, врученный Евгению на одном из концертов, а над ним копия картины Чюрлёниса, которую сделал для друга сам автор.
Взгляд Дункан, слушавшей музыку, беспокойно блуждал, словно искал чего-то. Вдруг он становился на венке и висящей над ним картине. Айседора внезапно вскочила и, подбежав к картине, долго глядела на неё. Потом сняла её, взяла в руки и не отрывала от неё глаз. Было заметно, что её волнение и беспокойство нарастают. Когда друзья кончили играть, она, подбежав к Евгению, воскликнула: «Кто он? Где он, этот человек, создавший эту замечательную картину?» Узнав, что этого человека давно уже нет в живых, она очень расстроилась.
Затем воцарилась долгая тишина. Наконец Айседора произнесла: «Я его найду» — и попросила Румпеля сыграть трагическую сонату Шопена «си бемоль минор» с траурным маршем. В тот вечер она танцевала, импровизируя эту сонату, а друзьям мерещились «черные крылья смерти».
Об этом эпизоде рассказал Влодзимеж Моравский, который в тот вечер видел танец Дункан. По его словам, это был для них настоящий праздник. Она танцевала с таким вдохновением, с каким редко выступала в своих концертах. Кончив танцевать, Айседора стала очень задумчива и вскоре ушла домой. Евгений, помолчав, сказал: «Она всё же, наверное, «нашла» то, что хотела найти».
И ещё один отрывок из этой книги: «Однажды летом брат привез из Варшавы стопку фотографий на редкость красивой молодой женщины. Сперва он нам ничего о ней не сказал, просто оставил снимки, словно желая дать нам время разглядеть их… Лучше всего помню снимок, где Дункан изображена с греческой причёской, голова её украшена диадемой, на ней греческая туника из лёгкой ткани. Удивительно правильные черты лица, её красила едва заметная лёгкая улыбка и выразительные лучистые глаза. Я и сейчас вижу её такой. В ней все просто, естественно и гармонично, словно она сама — образец античной скульптуры. Тогда я еще не понимала, что так привлекало в ее лице. Брат рассказывал, что приезд Дункан в Варшаву потряс всю музыкальную общественность. Это явилось крупной сенсацией, и поэтому все, кто мог, бежали смотреть на балерину, танцующую «босиком»… Так как брат ко всем «модам» относился скептически, то и на сей раз весьма холодно встретил предложение Евгения пойти посмотреть эту знаменитость.
Но вот он увидел на афише программу концерта — Дункан танцевала сюиту Баха и «Траурный марш» Шопена. Это было нечто новое; и тогда он решил пойти на концерт. Впечатление было огромным. Из того, что он рассказывал нам об этом концерте, я поняла, что на свете нет танцовщицы, лучше и серьезней Дункан. И мне, тогда, совсем ещё маленькой, было важно то, что Кастукас хвалил Айседору, и что она учила маленьких девочек танцевать… И только, кажется, в 1924 году, когда я училась в Берлине, мне довелось самой увидеть эту поистине удивительную женщину.
Прочитав объявление о гастролях Дункан, я очень обрадовалась, что смогу увидеть её, и волновалась, так как она должна была сказать мне о многом и важном, пережитом, но не понятом мною в детстве. … Меня больше всего восхитило полное слияние движений Дункан с музыкой. Я никогда не думала, что движением можно так много выразить, и, главное, что в движениях можно раскрыть развитие психологических процессов, таящихся в музыкальных произведениях, не подкреплённых сюжетом или драматургией…
Сдержанность движений действовали как тишина после катастрофы. Эта тишина была сильнее крика боли. Это было рыдание. Танцовщица, одетая в тёмно- фиолетовое длинное легкое одеяние, с большой внутренней эмоциональной силой передавала душевное горе человека… Не было привычных для классического танца пируэтов и пуант, да и вообще акробатических трюков, а также чуждой человеческой природе имитации «веса бабочки». Она танцевала босиком; в её движениях не было ни крупицы стремления языком хореографии выражать семантику музыки. В её симфоническом танце я чувствовала удивительную законченность всего произведения…
Кончив танцевать симфонию, Дункан вышла поблагодарить за аплодисменты. Но вместо банальных реверансов, она встала посередине эстрады, вытянув обе руки вперед и стояла так, немного наклонив голову набок, до тех пор, пока шум не затих. Её длинная, до пола, тёмно-фиолетовая туника, серьёзность и вытянутость руки что-то напомнили мне. И сейчас не могу забыть этого впечатления. А напомнило мне это — картину Чюрлениса «Жертва»!..» — О признании Чюрлёниса при его жизни, пожалуй, и говорить не приходится, — тихо, в своей раздумчивой манере, — сказал Владимир. — Конечно, в основном шарахались, нетерпимо высказывались о непонимании. Словом, как и всегда было с явлением чего-то нового в жизни… Но были у Микалоюса и очень страстные поклонники его невиданных миров и гармоничной, красивой музыки… Они высказывались, как и те, кто ничего не принимал. Словом, с Чюрленисом было так, как было и с другими — Ван-Гогом, Гогеном… Да что об этом говорить?!..
Ну а это уже просто крик души знаменитого француза Ромена Роллана: «Просто невозможно выразить, как я взволнован этим поистине магическим искусством, которое обогатило не только живопись, но и расширило наш кругозор в области полифонии и музыкальной ритмики. Каким плодотворным могло бы быть развитие этого открытия в живописи больших пространств, в монументальной фреске! Это новый духовный континент, и его Христофором Колумбом, несомненно, остается Чюрленис!»
— Я читал тебе «Псалом» Кастукаса? — неожиданно спросил меня Володя. — Кажется, нет, — покачал я головой. Ну, тогда вслушайся всей силой духа! — И он тихо, но отчётливо-пронзительно выдохнул: — Господи!..
«ПСАЛОМ» ЧЮРЛЁНИСА
«Господи! Молю тебя: озари мой путь, ибо сокрыт он от меня. Возглавил я шествие наше, и знаю, что другие тоже пойдут за мной — лишь бы не путями окольными.
Темными лесами блуждали мы, миновали долины и поля возделанные, и было шествие наше длиною в вечность. На берег речной вышли мы, а конец шествия только показался из темного бора. — Река! — воскликнули мы. И те, кто рядом был, вторили нам: — Река! Река! А кто в поле был, кричали: Поле, поле, поле!
В конце же идущие говорили: в лесу мы, и удивительно нам, что передние кричат: «поле, поле!», «река, река!» «Лесом мы идем», — так говорили они, ибо не знали, что находится в конце шествия.
Ныне же, Господи, все более тяжек путь мой. Предо мной — высочайшие вершины, голые скалы и бездны. Это красиво. Это бесконечно красиво. Но не знаю дороги, и боязно мне.
О нет, не за себя — ведь иду я, а вслед за мной уже идут другие. Господи, они за мной идут, все шествие — длинное, длинное! Один за другим — через долину и долгие речные берега, и через поле большое, возделанное, тихое, а конец этого шествия в лесу скрывается, и шествию конца нет.
Где истина, Господи? Иду, иду.
Ты явил предо мной чудеса свои — на розоватых вершинах гор, на зеленовато-серых скалах, прекрасных, как замки очарованных королевичей.
Те, кто ближе, видят ясно, те же, кто у реки или в поле, — они-то когда узнают эти чудеса Твои? Или же те, кто из лесу еще не вышли? Жаль мне их, Господи! Не скоро они узрят чудеса Твои, что Ты так щедро рассыпаешь вокруг.
Долог ли будет еще наш путь, Господи? Или Ты велишь не вопрошать об этом?
Куда идем мы, Господи? Где конец этому пути?»
— По большому счёту, видно, что он не просто возился с красками, вылавливал из хаоса и гармонизировал звуки, очень отрешенно и до самоистязания мыслил, искал то эмоциональное начало, воздействие и влияние его на жизнь людей, а точней — человечества! И не стоит принижать его уровень притязаний! Он так мыслил и ставил такие задачи в своих поисках — он хотел охвата искусством вселенского масштаба! — продолжал Владимир. — Отсюда и его записи дневниковые звучат порой как поучения древних пророков, где на первый план выходят морально- этические постулаты сообществам людей: «Человек, живя среди людей, всегда должен вершить добро, и его жизнь никогда не будет прожита зря, даже если в глазах других он — ничто. Согласитесь, что порою доброе, благосклонное слово значит больше, чем воз золота, а теплый искренний взгляд — больше, нежели тома механики»…
И это… так похоже на дневники Толстого или Руссо… своей искренностью и безудержной жаждой быть понятым и действовать на стороне правды и добра! — Он помолчал немного, вздохнул и тихо добавил: — Какая все-таки обнаженность души: «Постоянно хочу творить добро, но не знаю, что есть добро. Хочу идти, но не знаю куда. Я слаб, потому что чувствую, что ошибаюсь. Только покажи мне, в какой стране есть эта жизнь, и ты увидишь, сколько во мне найдется энергии»…
В апреле 1911 года Чюрлениса не стало. Строки о его смерти показались написанными для художников с распахнутыми душами к Свету и Искусству, для таких, как Чюрлёнис! В их сердцах жила несокрушимая вера в будущее! Мысли эти зарифмовал учёный и поэт, сподвижник космического мечтателя Циолковского, Александр Чижевский:
Я верю, верю: день грядет, День величайший, незабвенный, Народу клятву даст народ И соберется всей вселенной В один торжественный оплот! И все сердца соединятся В несокрушимый договор, Падут преграды, и сплотятся Умы в единый, общий хор, И в вековечность обратятся!
Вспомнились и слова Владимира о Чюрленисе. Позже, правда, я узнал, они принадлежали не ему, а Николаю Рериху: «Трудна была земная стезя Чюрлёниса. Он принес новое одухотворенное, истинное творчество… Помню, с каким окаменелым скептицизмом были встречены произведения Чюрлёниса. Окаменелые сердца не могли быть тронуты ни торжественностью формы, ни гармонией возвышенных тонов, ни прекрасной мыслью, которая нашептывала каждое произведение художника. Было в нем нечто поистине природновдохновенное…»
Рерих, Добужинский, Браз, Бенуа, узнав о кончине Чюрлениса, послали в Вильнюс телеграмму. Выражали соболезнования, называя художника — гениальным!
Сохранилось письмо Добужинского своему коллеге Бенуа. Он писал: «Смерть, впрочем, часто как-то что-то «утверждает»; и в этом случае все его искусство делает (для меня, по крайней мере) подлинным и искренним откровением. Все эти грезы о нездешнем становятся страшно значительными… по-моему, много общего у Чюрлениса с Врубелем. Те же видения иных миров и почти одинаковый конец; и тот, и другой одиноки в искусстве».
Подобную схожесть творческих устремлений и земной судьбы заметил Николай Рерих и с судьбой выдающегося композитора Скрябина: «В Скрябине и в Чюрленисе много общего… Необычностью и убедительностью эти художники, каждый в своей области, всколыхнули множество молодых умов».
И ещё я крепко запомнил… Владимир, прощаясь со мной тем ранним утром, вдруг повернулся и проговорил пророческие слова Чюрлениса о своей судьбе: «Ведь я представлял себе счастье таким близким и возможным. Однако решил: счастлив не буду, это столь же верно, как и то, что я «умру». Сие меня как бы утешило несколько…Так и есть, счастлив не буду, иначе быть и не может. Слишком легко ранимый, слишком близко все принимаю к сердцу… Деньги меня не привлекают, ожидает меня нужда. Сомневаюсь в своем призвании и таланте, и ничего не достигну… Перестану мечтать, но запомню мечту своей юности»…
Источник: журнал «Смена» №9 2020г.