Осенью 1827 года в Москву через Покровскую (ныне Абельмановскую) заставу медленно втягивался пропыленный обоз. Впереди — большая старомодная карета, следом — несколько телег с дворней и домашним скарбом. За зашторенным стеклом лаковой створки кареты виднелись морщинистая щека, перехваченная атласной лентой чепца, и мальчишеский глаз, в бархатной глубине которого тонуло неяркое осеннее солнце…
Знатная барыня Елизавета Алексеевна Арсеньева везла в Первопрестольную из пензенского имения Тарханы единственного горячо любимого внука Мишеля. Везла готовить к поступлению в университетский Благородный пансион. В Москве, в снятом бабушкой поэта на Малой Молчановке одноэтажном деревянном особнячке с мезонином, прошли пять ранних лет жизни Лермонтова. Пять из двадцати семи, отпущенных ему судьбой…
Запись в метрической книге церкви Трех святителей у Красных ворот за 1814 год хранит свидетельство, выданное Арсеньевой из Московской духовной консистории о том, что в ночь со 2-го на 3-е октября в доме генерал-майора Ф. Толя, в семье капитана Юрия Петровича Лермонтова и Марии Михайловны, урожденной Арсеньевой, появился на свет сын Михаил. Не уцелел дом генерал-майора Ф. Толя, лишь мемориальная доска с барельефом на сменившей его сталинской высотке да гранитная фигура в разлетающемся армейском сюртуке у входа в тихий скверик посреди шумного Садового кольца напоминает: здесь родился Лермонтов.
Московские годы поэта были годами познаний, первых творческих поисков и свершений, сердечных мук и восторгов любви, чистых и верных дружб. Через Москву пролег путь поэта в первую ссылку на Кавказ за несравненное стихотворение на смерть Пушкина «Погиб поэт! — невольник чести…» Здесь одинокий изгнанник отогревался душой по до- роге во вторую ссылку на Кавказ в мае 1840 года («Быть может, за хребтом Кавказа сокроюсь от твоих пашей…»). Виделся в те короткие московские дни с немногими друзьями, читал отрывок из поэмы «Мцыри» на именинном обеде Гоголя в саду Погодина на Девичьем поле, а потом уединился с именинником… Уехал, по воспоминаниям Самарина, «задумчивый и грустный».
И еще пять светлых дней отсрочки перед роковым концом выпали на долю молодого поручика Тенгинского пехотного полка в Москве, когда в апреле 1841 года унылые перекладные влекли его из выхлопотанного ему бабушкой отпуска в Петербурге обратно в Действующую армию. За полчаса до отъезда Михаил Юрьевич пришел проститься к Самарину и принес ему для журнала «Московитянин» стихотворение «Спор». «Он говорил мне о своей будущности, о своих литературных проектах», — вспоминал позднее об этой встрече мемуарист. …У полосатого столба городской заставы, пока сонный инвалид-караульщик проверял подорожную и отпускал веревку шлагбаума, Михаил Юрьевич успел окинуть прощальным взглядом волнистые холмы Белокаменной, и ямщицкий возок, переваливаясь на ухабах, унес его навстречу смерти…
Точно так же, как абиссинский по матери Пушкина род «арапа Петра Великого», Ганнибала, шотландский род полумифического барда Лермонта дал на русской почве причудливые плоды. В 1613 году поручик польского войска Георг (Джорж) Лермонт был взят в плен ратниками князя Пожарского при капитуляции польско-литовского гарнизона крепости Белая и в числе прочих так называемых бельских немцев поступил на службу к царю Михаилу Федоровичу. Перешел затем в православие и под именем Юрия Андреевича стал родоначальником дворянской фамилии Лермонтовых, погибнув ротмистром в рейтарском строю при осаде Смоленска.
Прадед Михаила Юрьевича по отцовской линии Юрий Петрович Лермонтов выпустился из шляхетского кадетского корпуса и пользовался еще не иссякнувшим тогда фамильным благосостоянием, которым уже не мог похвастаться отец поэта, Юрий Петрович. По воспоминаниям знавших его людей, он «был среднего роста, редкий красавец и прекрасно сложен… был добр, но ужасно вспыльчив». За исключением внешности, эти душевные качества во многом унаследовал его гениальный сын.
Перед женитьбой на Марии Михайловне Арсеньевой Юрий Петрович вышел в отставку в чине пехотного капитана. С жившими в Москве сестрами поддерживал теплые отношения, чего нельзя сказать о матери его супруги. Елизавета Алексеевна была дама своевольная и гордая. А, главное, — богатая. Дед ее, отставной гвардии поручик Михаил Васильевич Арсеньев, женился в 1794 году на Елизавете Алексеевне Столыпиной, взяв за нее хорошее приданое, после чего откупил «почти за бесценок» у беспечного аристократа Нарышкина село Тарханы в Чембарском уезде Пензенской губернии, где и поселился с молодой женой.
Доставшиеся Михаилу Васильевичу крепостные оказались под стать буйному, любившему почудить новому помещику. В XVIII веке прежний хозяин поселил в Тарханах крестьян из числа отчаянных головорезов, воров и фанатичных раскольников. Их потомки тоже отличались строптивым нравом, но крутого на расправу барина уважали. Он отличался приятной внешностью и крепким телосложением. А вот Елизавета Алексеевна «была не особенно красива, высокого роста, сурова и до некоторой степени неуклюжа». Но обладала чисто столыпинским недюжиным умом, силой воли и деловой хваткой. На эксцентричные забавы мужа (тот выписал себе в имение из Москвы шута-карлика) смотрела снисходительно.
Она была достойной дочерью неоднократно избиравшегося пензенским губернатором Алексея Емельяновича Столыпина, сестрой адъютанта Суворова и двух генералов, предводителей дворянства в Саратове и Пензе. Вскоре после рождения единственной дочери Елизавета Алексеевна заболела женской болезнью и детей больше иметь не смогла.
Вследствие этого, Михаи Васильич сошелся с соседкой по имению Мансыревой, чей муж длительное время находился за границей в Действующей армии. Узнав во время рождественской елки, устроенной им для дочери, о возвращении мужа Мансыревой домой, Михал Васильич с горя принял яд… Такие вот страсти кипели издавна в лермонтовской семье.
Елизавета Алексеевна отреагировала на кончину супруга по-столыпински, заявив: «собаке — собачья смерть», и на время похорон уехала с дочерью в Пензу. Взвалив на себя тяготы по управлению имением с шестьюстами крепостными, она проявляла примерную строгость, однако, в отличие от соседей, никогда не применяла к своим крестьянам телесных наказаний. Самой суровой карой было у нее выбрить провинившемуся мужику полголовы или отрезать девке косу.
Марья Михайловна явно пошла не в мать, а в отца — нервная, утонченная, крайне чувствительная, с «душою музыкальной». За обедневшего соседа помещика Юрия Петровича Лермонтова «выскочила по горячке», когда ей не было еще 17 лет. Для того это была блестящая партия.
Елизавета Алексеевна приняла зятя настороженно и с самого начала недолюбливала. После свадьбы молодые поселились в Тарханах и первое время наслаждались семейным счастьем. Но все же рожать слабую здоровьем жену Юрий Петрович повез в Москву. Крестной матерью новорожденного стала бабушка, настояв, чтобы мальчика назвали не Петром, как хотел отец, а Михаилом — в честь деда, Михаила Васильевича Арсеньева.
Внука она полюбила до самозабвения и даже ревновала его к дочери, которая часто музицировала на фортепьяно, держа малыша на коленях. Считается, что именно от матери Михаил Юрьевич унаследовал «необычную нервность свою», хотя телом был крепок и вынослив. А вот Марью Михайловну постигла та же печальная участь, что и ее мать. По причине ее бесплодия и женских болезней Юрий Петрович охладел к ней и завел интимные отношения с молоденькой немкой, бонной сына, да еще и с дворовыми бабами…
Гроза разразилась внезапно. По дороге домой от соседей Головниных, где они были в гостях, Марья Михайловна принялась гневно упрекать мужа в изменах. Выведенный из себя, он сильно ударил ее кулаком по лицу. С этого времени с невероятной быстротой у матери Лермонтова начала развиваться чахотка, которая вскоре свела ее в могилу.
Без малого 22-х лет от роду, Юрий Петрович был отлучен непреклонной Елизаветой Алексеевной от малолетнего Мишеля и уехал в свое скромное родовое имение Кротовку под Тулой. Арсеньева, имея возможность тратить «по четыре тысячи в год на обучение внука разным языкам», согласно уговору, взяла ребенка к себе, обязалась воспитывать до 16 лет и сделать его своим единственным наследником, во всем советуясь с отцом мальчика. Последнее условие не выполнялось, редкие свидания отца с сыном встречали непреодолимые препятствия со стороны бабушки. «Ужасная судьба отца и сына — жить розно и в разлуке умереть» — так напишет юный Мишель в московской тетради своих первых поэтических опытов.
В Тарханах его окружали любовь и забота, но светлых, радостных впечатлений детства он не знал. С портрета, выполненного, скорее всего, крепостным художником, на нас смотрит трех-четырехлетний Лермонтов, одетый по тогдашней моде в платьице и затаивший неизбывную печаль в глубине больших выразительных глаз. Той же печалью отмечен его пытливый взгляд на портрете в возрасте от 6 до 9 лет, где на нем уже расшитый золотом парадный мундирчик поверх блестящей кирасы.
В неоконченной юношеской «Повести» Лермонтов описывает детство своего двойника, Саши Арбенина (эту фамилию он даст затем герою философской драмы «Маскарад»). Как и автор, Саша с шестилетнего возраста обнаруживает склонность к мечтательности, тягу ко всему героическому, величавому, бурному. Родился Лермонтов ребенком болезненным, в детстве страдал золотухой. И вот именно болезни развили в нем невероятную энергию души, раннюю игру воображения, непонятную окружающим, что отторгло от него сверстников и сделало мальчика замкнутым, угрюмым.
В «Повести» он признает от лица героя влияние болезни на его ум и характер. «Он выучился думать… Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, Саша начал искать их в самом себе… он уже привык побеждать страданья тела, увлекаясь грезами души…» Прибавьте сюда незалеченную душевную травму трагическими семейными коллизиями, и мы получим в лице Лермонтова печального романтика и бесстрашного язвительного пессимиста в гвардейском мундире, хорошо осознающего свою гениальную литературную исключительность. «Нет, я не Байрон, я другой, \ Еще неведомый избранник, \ Как он, гонимый миром странник, / Но только с русскою душой. / Я раньше начал, кончу ране».
Чувство отчужденности среди людей и непреодолимая жажда видеть рядом родное, верное существо причудливым образом уживались в юном поэте. Они будут сопровождать его всю оставшуюся ему недолгую жизнь, окрашивая лермонтовские произведения одновременно в тона горечи и страстной надежды. «В ребячестве моем тоску любови знойной \ Уж стал я понимать душою беспокойной».
В десятилетнем возрасте бабушка повезла внука на Кавказ на воды, и там он встретил девочку девяти-десяти лет, к которой впервые испытал глубокое, сильное чувство, сохранив о нем память навсегда. Чувство поначалу неразгаданное, непонятное мальчику. Два года спустя он выразит его в стихотворении «К Гению». Причем первая любовь сливается с восторгом от встречи с Кавказом. «Горы кавказские для меня священны» — напишет он по возвращении домой. Они стали для мальчика-поэта символом свободы и счастья. Увы, недостижимого.
В Тарханах Мишель много времени проводил за книгами (в усадьбе имелась прекрасная библиотека) и чистым листом бумаги. А с осени 1825 года начались его относительно регулярные занятия с приглашенными учителями. К пятнадцати годам Лермонтов овладел французским, английским, немецким, читал западных писателей в подлинниках, прекрасно изучил европейскую культуру, живопись, скульптуру. Сам начал успешно рисовать и писать красками. При этом сожалел, что не слыхал в детстве народных сказок: «в них, верно, больше поэзии, чем во всей французской словесности».
Это, впрочем, не помешало ему написать в зрелом возрасте изумительную сказочную «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».
Образование Лермонтова активно продолжилось в Москве. Елизавета Алексеевна готовила внука к поступлению сразу в 4-й класс университетского Благородного пансиона и наняла ему двух тамошних учителей — преподавателя латыни и русского языка Зиновьева и бывшего полковника наполеоновской гвардии Гондрота, для совершенствования во французском. Затем француза сменил англичанин Виндсон, давший Мишелю углубленные знания английской литературы.
В университетском «достопочтенном» пансионе, как называет его в письме Лермонтов, поэт провел около двух лет. Грамота, математика, языки, военные упражнения, спорт, музыка. Помимо стрельбы и фехтования, Мишель владел четырьмя музыкальными инструментами, вполне профессионально занимался живописью и рисунком. Но главное — здесь под руководством Мерзлякова и Зиновьева проходили «заседания по словесности». Учащиеся пробовали себя в творчестве, издавали литературный журнал, и Лермонтов был среди них первым. Совершая со своим воспитанником длительные прогулки по Москве, Зиновьев знакомил его с произведениями искусства, памятниками истории и архитектуры, а потом заставлял писать «очерки о полученных впечатлениях». Основную задачу обучения он видел в том, чтобы пробудить в подростке нравственное чувство, воспитать в нем человека и гражданина.
Вне университетских аудиторий Лермонтов по-прежнему искал родственную душу, со всем пылом юности кидался то в одну, то в другую дружбу, разочаровывался в легкомысленных друзьях и находил новых. Отражение этих чувств запечатлено в тетрадях стихов, написанных на Малой Молчановке и проникнутых мрачным колоритом.
Развитие его шло с невероятной быстротой. Все написанное им за это время отличалось крайней эмоциональной напряженностью и идейной насыщенностью. Гениальная одаренность ложилась на неустанный труд, творческую одержимость. Легко овладев существовавшими до него поэтическими формами, Лермонтов стал искать новые пути, новые способы стихотворной выразительности. В этот период он создал высокие образцы пушкинского четырехстопного ямба («Гроб Оссиана», 1830) и вместе с тем смело экспериментировал в области строфики, ритмики, рифмы («Песня», «Портреты» — 1829), а также обращался к напевным вариациям русского фольклора.
Пансионским воспитателям Лермонтова казалось, что подросток перестает быть благонравным. На полях его ученической тетради против перебеленной поэмы «Два брата», живописующей кипение людских страстей, земные радости и страдания, взрослым почерком была сделана на латыни пометка: «Против веры» («Contramorale»). Мальчик-поэт все решительнее вырывался из узкого круга предначертанных догм, пускаясь на поиски истины. Он вечно куда-то торопился, словно предчувствуя ранний конец. «...Мне жизнь все как-то коротка \ И все боюсь, что не успею я \ Свершить чего-то!» — восклицает он год спустя в лирической исповеди. И прибавляет: «Так жизнь скучна, когда боренья нет!»
Юношеская мечтательность, постоянная склонность к углубленному самоанализу удивительным образом сочетались в тот период у Лермонтова с трезвой рассудочностью и бурной жаждой деятельности. «Мне нужно действовать, я каждый день \ Бессмертным сделать бы мечтал, как тень \ Великого героя, и понять \ Я не могу, что значит отдыхать». Уже тогда он всерьез стал задумываться над тем, что такое поэт. Читал запоем, вдохновлялся книгами, словно жизнью. Ему западала в сердце строка «Белеет парус одинокий…» из поэмы Бестужева-Марлинского «Андрей Переяславский». Два года спустя он начнет этой строкой непревзойденный лирический шедевр «Парус», проникнутый оригинальной художественной мыслью.
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
Для юного поэта буря грянула с появлением в большом актовом зале пансиона неузнанного сперва императора Николая I. Мишелю запомнилась холодная ярость царя при виде на мраморной доске в числе имен лучших выпускников имя декабриста Н. Тургенева. В «зимних» (по выражению Герцена) глазах государя Лермонтов прочитал собственную судьбу. Последовал высочайший указ от 29 марта 1830 года о реорганизации Благородного университетского пансиона в ординарную гимназию, с введением розог для наказания воспитанников. Многие родители забрали своих детей из пансиона, Арсеньева тоже, Мишель стал готовиться к экзаменам в Московский университет.
На лето бабушка увезла внука в столыпинское имение Середниково под Москвой. Там он вскоре сблизился с семейством еще одних родственников — Верещагиных. Александра Верещагина познакомила его со своей соседкой по имению Екатериной Сушковой (в замужестве Хвостовой). Разгорелся безответный роман 16-летнего неуклюжего и невзрачного гордеца с насмешливой красоткой. Затем в его жизни появилась соседка с Малой Молчановки, очаровательная Варенька Лопухина. Лермонтова связала с ней задушевная дружба, пронесенная в их переписке сквозь годы разлуки.
И все же любовные переживания не заслонили от начинающего поэта социальных контрастов российской действительности. «Настанет год, \ России черный год, \ Когда царей корона упадет…» Это строки «Предсказания», написанного в том же 1830 году. В нем и в других произведениях той поры талант Лермонтова начал проявляться уже в полную силу, помноженную на пророческий дар. «Не смейся над моей пророческой тоской…» — скажет он позднее в одном из лучших своих стихотворений. Вместе с тем муки неразделенной любви и возвышающее ответное чувство духовной любви-дружбы помогли мужающему гению полностью осознать свое литературное призвание.
Пытливым наблюдателем жизни, сосредоточенным на своем внутреннем мире, переступил он осенью порог университета, будучи зачислен сперва на «нравственно- политическое отделение», потом — на «словесное». Серьезная умственная, демократическая деятельность, происходившая в студенческих кружках и за университетскими стенами, мало привлекали Лермонтова. В нем давно уже исчезла прежняя ничем не омраченная доверчивость, способность горячо откликаться на малейшие проявления дружбы и симпатии. Его больше привлекало светское общество, к которому он принадлежал по праву рождения, чем застольные товарищеские беседы с сокурсниками.
При этом Мишель не менее их уважал «светлый храм науки», называя его в стихах «святым местом». Он искал и находил в университете свое, и проведенные в нем неполных два года оказались чрезвычайно плодотворными для формирования его личности, его духовного мира. Уже не прежним увальнем, а непринужденным щеголем усердно посещал он московские балы и маскарады, светские салоны, дававшие ему богатый запас впечатлений, которые перельются затем в классические стихи, поэмы, прозу. Про себя он отлично знал истинную цену этим великосветским развлечениям, но умел быть веселым и авантажным.
Дамы находят молодого стихотворца занимательным и «интересным», принимая лермонтовский демонизм и разочарованный вид за своеобразную «драпировку», позу, точно так же, как жгучую «злость» и «тоску» его уже достаточно широко распространяющихся в обществе стихов за поэтическую условность и камуфляж.
Он же, в душе презирая, подобно Пушкину, «свет», который убивает в человеке всякую возможность нравственного развития, опошляет и нивелирует сложную гамму взаимоотношений между людьми, полностью отдавался творчеству, как единственному источнику чистых и высоких наслаждений. «Чужой среди своих», тайный соглядатай во враждебном стане, Лермонтов прятал от него сокровенные думы, вооружившись презрительной насмешкой и разыгрывая роль «доброго малого» в погоне за светскими увеселениями.
С июня 1832 года Михаил Юрьевич более не числился студентом. Ему было выдано свидетельство об увольнении «по прошению». Однако, по слухам, причина крылась в скандальном студенческом инциденте с одним из наименее почтенных университетских профессоров Маловым. Причем из четырех семестров пребывания Лермонтова в университете первый не состоялся по причине карантина во время эпидемии холеры, когда, по образному выражению поэта, «толпами гиб отчаянный народ», а во втором — отчасти из-за «маловской истории», после чего Лермонтов перевелся на другое отделение. Там на репетициях экзаменов по риторике, геральдике и нумизматике, он, с одной стороны, обнаружил начитанность сверх учебной программы, а с другой — незнание лекционного материала и вступил в пререкания с экзаменаторами. Последовало неприятное объяснение в администрации, и в результате возле его фамилии в списке студентов появилась пометка: «посоветовано уйти».
Поэт уехал в Петербург с намерением закончить там университетское образование, но ему отказались засчитать два года обучения в Москве и предложили снова поступать на 1-й курс. Такое длительное студенчество его не устраивало, и под влиянием петербургской родни, прежде всего, Столыпина-Монго, он, наперекор собственным планам, принял неожиданное решение поступить в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Эта перемена гражданской карьеры на военную отвечала и желаниям бабушки, тем более что в ее роду, да и в роду отверженного отца поэта, все служили в армии.
Так произошло превращение вольного «вольтерьянца» и «гегельянца» в бравого гусара, каким мы привыкли видеть Лермонтова на его автопортретах. Два «злополучных», согласно его собственному определению, года в воинском училище закалили поэта физически, помогли ему возмужать, одарили бесценным жизненным опытом. Своему же умственному развитию он был обязан Москве.
В училище Лермонтов почти не сочинял стихов (лишь несколько «Юнкерских молитв»). Но, полностью погрузившись в юнкерский разгул, не отставая от товарищей в молодецких проделках и забиячестве, начал писать исторический роман под названием «Вадим» на тему пугачевщины (не дает покоя Пушкин!), оставшийся незаконченным. Кроме того, задумал драму, взялся за поэмы… Этих уединенных трудов его никто не видел, он прятал их от мира так же, как свою душу. Первый участник всех юнкерских похождений и пирушек, Лермонтов, благодаря избранной натуре, умел сберечь свою «лучшую часть», свои творческие силы. В письмах московским друзьям он сожалел о былых мечтаниях и жестоко корил себя за потребность «чувственного наслаждения».
Жизнь, которую он вел в Петербурге во время воинской учебы, и которая вызывала искреннее опасение у его московских друзей, дала ему блестящее знание человеческой психологии, поражающее нас в зрелых произведениях, вышедших из-под пера столь молодого автора. А первую поэтическую славу Лермонтову снискали содержащие подчас нецензурную лексику «гусарские» стихи, с описанием разудалых забав воспитанников училища.
В ноябре 1834 года он, окончив училище, вышел из него корнетом Лейб-гвардии Гусарского полка. Высший «свет» принял авантажного гвардейца по-прежнему благосклонно. Гусарская форма ему шла, он был хорошего рода, к тому же наследник крупного состояния, словом, завидный жених. Но сам Мишель о женитьбе и не помышлял, оставаясь неистощимым в проказах и совершенно равнодушным к службе. В офицерских и светских кружках ходили по рукам его застольные песни самого непринужденного характера. А рядом — возвышенная, исповедальная «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...» В письмах Марии Лопухиной он признавался, что напрягает все силы, дабы товарищи и «свет» не заподозрили в нем «гамлетовских» настроений. Близкие Лермонтову люди знали о его добром, отзывчивом сердце, но сам он считал для себя унизительным являться таковым перед «надменным шутом» — «светом». Ему хотелось казаться беспощадным на словах, жестоким в поступках, прослыть тираном женских сердец.
Тут настал черед отплатить за прежнее пренебрежение Сушковой. Лермонтов вскружил ей голову, расстроил ее брак с Лопухиным и, в итоге, скомпрометировал. Единственный раз великий поэт позволил себе выступить в качестве действующего лица сочиненной им «истории». Как затем поступит в романе «Герой нашего времени» Печорин.
… Он мечтал о встрече с Пушкиным, готовился к ней, приводил в порядок и подбирал стихи для показа Александру Сергеевичу. И — «разминулся» с ним на какие-то пару недель. Их должны были познакомить общие приятели, но Михаил Юрьевич заболел и был болен, когда произошла роковая пушкинская дуэль. О ней сообщил Лермонтову лечащий его врач придворного ведомства Арендт. Тогда в одночасье и родилось знаменитое стихотворение, сделавшее Лермонтова известным всей читающей России. «На смерть поэта» передавали по рукам в тысячах списков. Дошли они и до царского двора, прогневав государя. Последовали арест и судебное разбирательство. За Лермонтова вступились пушкинские друзья, прежде всего, воспитатель наследника Жуковский. Да и Елизавета Алексеевна пустила в ход все свои столичные связи, чтобы смягчить участь обожаемого внука. Спустя некоторое время корнет Лермонтов был переведен «тем же чином» (то есть прапорщиком) в Нижегородский драгунский полк, воевавший на Кавказе. Он уезжал, провожаемый всеобщим вниманием, в котором были и восхищение, и сочувствие, и вражда.
Кавказ — высший взлет лермонтовского гения, мощный катализатор и ускоритель его свободного творчества. Первое пребывание Михаила Юрьевича на Кавказе было коротким. Благодаря хлопотам бабушки, он был сначала переведен в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, квартировавший в Новгородской губернии, а в апреле 1838 года — в Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк, проделав с ним поход по территории Азербайджана (Куба, Шемаха). К тому времени Лермонтов сильно изменился внутренне. Общество словно утратило для поэта прежнюю привлекательность, исчезла юношеская бесшабашность, веселость сменилась меланхолией и задумчивостью. Его вновь потрясли величественные картины кавказской природы, которыми он был готов, по собственным словам, «любоваться целую жизнь». Он внимательно изучал бытовой уклад и обычаи горцев, их фольклор, перенеся полученные впечатления на страницы многих своих произведений. Будучи в Тифлисе, Лермонтов начал учить азербайджанский язык, который ему преподавал выдающийся просветитель Мирза Фатали Ахундов, служивший тогда переводчиком в канцелярии кавказского наместника.
Вернувшись в петербургский «высший свет», поэт, овеянный ореолом кавказской романтики, опять разыгрывал роль «светского льва», пользуясь успехом у любительниц героической экзотики, а сам, между тем, вынашивал в душе пронзительные образы Демона и Мцыри. Обе поэмы были задуманы еще в Москве, но теперь обрели законченную форму, дополняя одна другую. Общее поэтическое настроение их выражается в страстных речах Демона и Мцыри, полных гнева и презрения к несовершенствам окружающего мира, его вопиющей социальной несправедливости.
Трагическое бунтарство делается отныне лейтмотивом лермонтовской поэзии, а отвлеченные, как бы клубящиеся картины первых кавказских поэм превращаются в яркие обобщения типов и явлений реального мира. Новые творческие рубежи, новые, более определенные цели для горькой сатиры. Он шел к ним семимильными шагами, постепенно становясь суровым обличителем общественных нравов.
Провозвестником этого явилось этапное стихотворение «Дума» («Печально я гляжу на наше поколенье!..»). Впервые напечатанное в авторитетнейшем журнале «Отечественные записки» за 1839 год, оно, наконец, ввело Лермонтова в большую литературу. Далее почти каждый номер журнала А. Краевского выходил с очередным стихотворением поэта. А их из кавказской ссылки он привез массу. 26-летнего Лермонтова как первого среди равных приняли в круг пушкинских друзей-литераторов. Его теперь совершенно иначе встречали в свете.
Им восхищались, но ему и страшно завидовали — успеху у женщин, таланту, славе. И вот 16 февраля 1840 года в разгаре пышного бала у графини Лаваль словно невзначай вспыхнула ссора Михаила Юрьевича с сыном французского посланника де Баранта, Эрнестом. Ссора нелепая, по ложному поводу. Молодому заносчивому французу ранее передали лермонтовскую эпиграмму, написанную им еще в юнкерской школе и посвященную совсем другому лицу. Благодаря приятелям-доброхотам, которые нашептали Эрнесту, будто бы поэт дурно отозвался о нем в разговоре с одной дамой, Барант принял желчную эпиграмму на свой счет. В перерыве между танцами он подошел к Лермонтову и потребовал от него объяснений.
Результатом явилась дуэль, состоявшаяся ранним утром 18 февраля на Парголовской дороге за Черной речкой, неподалеку от того места, где стрелялся Пушкин. (Бывают же и впрямь «странные сближения».) Сначала противники бились на шпагах, одна переломилась. Перешли на пистолеты. Дуэль окончилась бескровно — Барант, хоть и целился, но промахнулся, а Лермонтов после этого выстрелил в сторону… Противники примирились и разъехались.
Начальству стало известно о дуэли. Лермонтова арестовали и предали военному суду за «недонесение» о запрещенном поединке. За Михаила Юрьевича вступился великий князь Михаил Павлович, бывший главнокомандующий всеми гвардейскими корпусами, к одному из которых был приписан поэт. Приговор ему вынес лично Николай I, распорядившийся сослать поручика Лермонтова, на сей раз уже в армейский полк, воевавший на самом отдаленном и опасном участке Кавказской линии… Такова оказалась хваленая царская милость.
Пока Лермонтов сидел на гауптвахте, его навестил Белинский (они познакомились либо в Петербурге, у Краевского, либо же в Пятигорске летом 1837 года). В их первую встречу Белинский, как он признавался, «не раскусил» Лермонтова. Тот, по своему обыкновению, сыпал шутками и уклонялся от серьезного разговора. Свидание на гауптвахте прошло совершенно по-другому. Они беседовали о Вальтере Скотте и английской литературе, потом перешли на русскую литературу, а с нее — на всю русскую жизнь. Белинский пришел в полный восторг от личности и оригинальности воззрений поэта, который теперь предстал перед ним «самим собой». «В словах его было столько истины, глубины и простоты!» — писал он.
Казаться и быть являлись для Михаила Юрьевича абсолютно различными вещами: перед людьми малознакомыми он предпочитал казаться, перед близкими — быть. «Лучше я, чем для людей кажусь», — справедливо признавался поэт.
Князь Васильчиков, секундант на последней дуэли Лермонтова, утверждал, что в нем преспокойно уживались два совершенно разных человека. Один — приветливый и добродушный для тесного кружка друзей и для тех немногих лиц, к которым он испытывал особенное уважение. Второй — заносчивый и вздорный для всех прочих знакомых. Это, увы, и послужило основной причиной его рокового конца…
Вторая же ссылка Лермонтова на Кавказ кардинально отличалась от первой. Та была приятным путешествием, позволившим Михаилу Юрьевичу знакомиться с местным фольклором и восточными традициями, совершать поездки в разные живописные уголки. Теперь же прибытие гвардии поручика Лермонтова в заштатный армейский полк сопровождалось личным приказом императора не отпускать поэта с передней линии и максимально задействовать его в боевых операциях…
Окунувшись в военные действия, Лермонтов сразу же проявил, согласно официальному донесению, «мужество и хладнокровие». Однако ни в письме Лопухину, ни в прекрасном стихотворении «Валерик» ни словом не обмолвился о своих боевых заслугах. В этот период он продолжал вынашивать замысел невиданного еще в русской прозе романа, к которому приступил еще во время первой кавказской ссылки. Княжна Мэри, Грушницкий, доктор Вернер были списаны им тогда с живых прототипов.
Теперь Лермонтов начал разрабатывать образ главного героя, Печорина, проводя при этом углубленный самоанализ. Печорин, конечно же, не Лермонтов, о чем автор предуведомил читателей в предисловии ко второму изданию романа. Но Печорин вобрал в себя многие лермонтовские черты. Первое издание «Героя нашего времени» было раскуплено почти мгновенно, вызвав как восторги, так и враждебную критику. Писали, что подобный человек не может выступать героем нашего времени. Многие рецензенты не понимали и не принимали новаторской формы романа, его психологизма и символики. За «Героя» горячо вступился Белинский. Одновременно с выходом романа Лермонтову суждено было еще увидеть свое единственное прижизненное собрание стихов, опубликованное в 1840 году, в которое взыскательный автор включил только 26 стихотворений и две поэмы — «Мцыри» и «Песню про купца Калашникова».
Он работал над новыми произведениями, не покладая рук, впервые стал тяготиться службой и, приехав зимой 1840–41 года в отпуск в Петербург, пытался выйти в отставку, чтобы целиком посвятить себя литературе. Однако не решился огорчить бабушку, которая мечтала о блестящей военной карьере любимого внука и не разделяла его литературных увлечений. Весной Лермонтов вынужден был возвратиться в свой полк на Кавказ. Уезжал он с тяжелыми предчувствиями и всячески оттягивал это возвращение. Завернул по дороге на Землянск, к бывшему однополчанину А.Реми. Подарил ему свой портсигар с изображением охотничьей собаки на крышке. Выехал с ним в Новочеркасск, куда тот получил назначение. Заехал в гости к офицеру Лейб-гвардии Гусарского полка А. Потапову, в его воронежское имение. А оттуда — сначала в Ставрополь, где стоял Тенгинский полк, потом в Пятигорск. Там-то и произошла его роковая ссора с отставным майором Николаем Мартыновым.
Михаил Юрьевич познакомился с ним в Школе гвардейских прапорщиков, которую Мартынов окончил на год раньше его. Вторично они встретились в 1837 году в Москве. Переведенный из гвардии в Нижегородский полк за стихи «На смерть поэта», Лермонтов задержался в Первопрестольной, и Мартынов, тоже отправлявшийся на Кавказ, составил ему на две недели компанию.
Поэт бывал в доме родителей Мартынова, часто завтракал с ним у Яра. В Пятигорске их пути вновь пересеклись. Мартынов до того служил в кавалергардах, перешел в линейный казачий полк и только что оставил службу. Он был очень хорош собой, широко образован, обладал безупречными светскими манерами. На Кавказе ради удобства носил шикарную черкеску, утрируя вкусы горцев. Это навлекало на него язвительные шутки товарищей, среди которых Лермонтов был неумолимее остальных. Пока его насмешки оставались в границах приличий, Мартынов терпеливо сносил их.
На одном званом вечере, в присутствии дам, поэт опять позволил себе колкости в сторону Мартынова, откровенно задевая его самолюбие. Тот сдержался и скромно просил Лермонтова не насмехаться над ним хотя бы при дамах. Но озлобленный и измученный жизнью былой приятель уже не мог остановиться… Сойдясь с ним вскоре после этого в доме Верзилина, Мишель принялся за старое. И снова при дамах. Выведенный, в конце концов, из терпения, Мартынов заявил ему, что найдет средство заставить замолчать обидчика. Избалованный всеобщим вниманием, Лермонтов не уступил и ответил, что ничьих угроз не боится, а поведения своего не переменит…
5 (27) июля около пяти часов вечера Михаил Юрьевич в форменном сюртуке Тенгинского пехотного полка вышел из маленькой мазанки с соломенной крышей и в четыре окна, в которой прожил последние месяцы. Вышел, чтобы уже не вернуться… Дуэль состоялась у подножия горы Машук. Со слов Васильчикова, в тот момент «разразилась ужасная буря с громом и молнией». Лермонтов выстрелил в воздух. Мартынов —прямо в грудь противнику. «Поэта праведная кровь» пролилась. Смерть наступила почти мгновенно.
В своих воспоминаниях друг Пушкина, поэт князь П. Вяземский отметил, что, узнав о гибели Лермонтова, Николай I сначала произнес: «Собаке — собачья смерть». Но, после того как вспыхнувшая великая княгиня Мария Павловна отнеслась к этим словам с горьким упреком, вышел в приемную и объявил собравшимся там после традиционного богослужения: «Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит». 17 (29) июля на небольшом пятигорском кладбище собралась огромная толпа народа — местные жители, отдыхающие, полковые друзья покойного, более полусотни официальных лиц. Лермонтов лежал в гробу, разом постаревший, со скорбной складкой губ под опущенными усами.
Случилось так, что гроб с телом убитого поэта понесли на плечах к могиле представители всех полков, в которых ему довелось служить. Могилу вырыли под раскидистыми ветвями дерева («...Надо мной чтоб, вечно зеленея, \ Темный дуб склонялся и шумел».) На могиле поставили высокую плиту тесаного камня с крестом посредине, лавровым венком вверху и выбитой по низу плиты датой смерти. Цветы на могилу несли со дня похорон.
Тело Лермонтова покоилось в пятигорской земле ровно 250 дней. В январе 1842 года Арсеньева обратилась к императору за разрешением перевезти останки внука в родовое имение Тарханы. Получив высочайшее соизволение, она 27 марта увезла прах Лермонтова в свинцовом и засмоленном гробу домой. В пасхальную неделю скорбный кортеж прибыл в Тарханы. Для последнего прощания гроб был на двое суток установлен в сельской церкви Михаила Архистратига. А 23 апреля (5 мая) состоялось погребение Лермонтова в фамильной часовне-усыпальнице, рядом с могилами матери и деда.
В нашем сознании Лермонтов не просто великий русский поэт из школьного учебника. Он, как и Пушкин, наш современник, чьи стихи звучат по-прежнему актуально. Возможно, даже актуальнее, нежели в его эпоху. «Богаты мы, едва из колыбели. Ошибками отцов и поздним их умом…» «...Все это было бы смешно, \ Когда бы не было так грустно.» «Люблю отчизну я, но странною любовью!» «...Нас тешат блестки и обманы; \ Как ветхая краса, наш ветхий мир привык \ Морщины прятать под румяны…» «Ребята! Не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой…»
И сегодня, чем дальше отдаляемся мы во времени и пространстве от Лермонтова, тем выше вырастает его печальная и загадочная фигура.
Источник: журнал «Смена» №8 2017г.
