О нём написано так много, что, кажется, и прибавить уже нечего. Его жизнь рассмотрена сотнями исследователей и мемуаристов буквально под микроскопом. Книги и пьесы этого второго по популярности в мире после Шекспира русского драматурга становятся нашими спутниками ещё со школьной скамьи. А сам он, человек и художник, по-прежнему остается загадкой. И оттого — ещё притягательнее и интереснее.
Его называли голосом и совестью российской интеллигенции. Чехов же открещивался от неё и писал: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже тогда, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр». Как верно и как актуально сегодня!
Милый, добрый, застенчивый доктор Чехов — таким он переходит в наше сознание со страниц школьного учебника. Но соответствует ли подобному расхожему представлению этот жизнерадостный красавец ростом 182 см, со смеющимися глазами и приятным баритоном? Закрытый, сдержанный, исключительно гордый и принципиальный человек, Антон Павлович ни в юности, ни в зените славы никогда не жаловавшийся окружающим (в отличие от его литературных героев) на тяготы жизни и мучительную многолетнюю болезнь — туберкулез, которая задолго до срока свела великого писателя в могилу? Нет. Подлинный Чехов совсем не похож на свой идеализированный образ.
И даже по отношению к женщинам он совсем не тот, кем мы привыкли его считать. Деликатным с прекрасным полом Чехов действительно был всегда. Однако робостью, неискушенностью в вопросах любви отнюдь не отличался. «Все тайны любви я познал в 13 лет», — откровенно признался однажды Антон Павлович в журнальном интервью. А в письме без тени смущения сообщал: «Распутных женщин я видывал и сам грешил многократно». Любовные же атаки на себя жеманных светских дамочек знаменитый литератор отражал мягко, но умело, в духе милой, ни к чему не обязывающей игры. И только к Лике Мизиновой испытывал сильное, глубокое чувство, которое прорвалось у него в словах письма: «Лика! Я люблю Вас страстно, как тигр, и предлагаю Вам руку». А дальше, спохватившись, подписался: «Предводитель дворняжек Головин- Ртищев. P.S. Ответ сообщите мимикой. Вы — косая».
Спрашивается, какого «раба», по его собственным словам, Чехов, эталон человеческого достоинства, мужества и духовной культуры, «по капле выдавливал из себя всю жизнь»? Ответ он таил в душе. Но то, что ему, сыну таганрогского лабазника, до 16 лет вынужденному по восемь часов в день стоять за прилавком в отцовской лавке и обвешивать покупателей, пришлось впоследствии изживать влияние тёмной, реакционной провинциальной среды, несомненно.
Некоторые отголоски того влияния мы находим в противоречиях сложной чеховской натуры. Намыкавшись смолоду в изнурительной литературной поденщине, взяв затем на своё попечение разорившегося отца, мать, сестру, Антон Павлович ценил деньги и собственность. И в то же время бывал на редкость бескорыстен, непрактичен и никогда не отличался мелочностью. Купив Мелихов скую усадьбу, бесплатно принимал в ней больных со всей округи, выезжал на холеру. Неприязненно относился к евреям и тесно дружил с Левитаном. Водил знакомство с публицистами и издателями крайне правого толка, но вежливо сторонился милостей царской семьи и деятельно сочувствовал обездоленным, угнетенным…
***
Антон Павлович Чехов родился 17 (29) января 1860 года в Таганроге на Полицейской улице в небольшом доме купца третьей гильдии, владельца бакалейной лавки Павла Егоровича Чехова. «Мой отец и дед были крепостными у Черткова», — писал Антон Павлович литератору А. Эртелю. В 1840 году отец писателя работал на сахарном заводе этого помещика, а в 1841 году его дед выкупил на волю себя и всю свою семью.
Мать Чехова, Евгения Яковлевна (в девичестве Морозова), к 12 годам оставшаяся без родителей, обучалась музыке и танцам в таганрогском «институте благородных девиц» мадам Куриловой. Её роль в формировании личности и характера детей была велика. Антон унаследовал от матери особую мягкость и отзывчивость, вспоминал, что каждого из детей она любила индивидуально и верила, что и те любят её каждый по-своему. Мужа Евгения Яковлевна во всем поддерживала, разделяя его взгляды на воспитание детей. Разорение супруга и переезд в Москву переживала тяжело. Спокойствие обрела лишь тогда, когда семье улыбнулось благополучие. Руководство всеми домашними делами в Москве и в Мелихове целиком легло на её плечи.
Раннее детство Антоши протекало в нескончаемых церковных праздниках и именинах. В будние дни после школы братья должны были сторожить отцовскую лавку, а в пять утра вставали, чтобы петь в церковном хоре. Чехов говорил: «В детстве у меня не было детства». Отдушиной
для старательного мальчика стала таганрогская гимназия, старейшее учебное заведение на юге России, куда он поступил, окончив греческую школу.
В гимназических классах с портретами ученых мужей на стенах и низкими окнами, в стекла которых по весне стучались на ветру ветви акаций, формировалось у будущего писателя видение мира. Здесь зародилась любовь Антона к книгам и к театру. Здесь начались его первые литературные опыты. Здесь он получил от учителя Закона Божьего Ф. Покровского свой первый литературный псевдоним — «Антоша Чехонте»…
Стремление к творчеству пробуждали в подростке также музыка и таганрогский театр, в котором Антон побывал впервые в 13 лет на оперетте Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена». После этого он стал страстным театралом и позднее писал в одном из писем: «Театр давал мне когда-то много хорошего. Прежде не было для меня большего наслаждения, как сидеть в театре». Не случайно персонажи в его первых юмористических новеллах — актеры и актрисы.
Чехов-гимназист — ещё и самодеятельный издатель юмористических журналов с подписанными им рисунками (к чему он во взрослом возрасте больше руки не приложит). Он писал в эти журналы смешные рассказы и сценки. Уже в те далекие гимназические годы его всерьез захватывает драматургия. Незадолго до выпуска из гимназии будущим автором «Чайки» была написана первая пьеса «Безотцовщина». Годы учебы стали для него очень важным периодом духовного созревания, дали ему богатейший писательский материал. Самые колоритные персонажи будут впоследствии срисованы Чеховым по памяти с типажей, которых он встречал в гимназии. Одним из них был его учитель по математике Эдмунд Дзержинский, чей сын возглавил после Октябрьской революции зловещую ВЧК.
В 1876 году Павел Егорович распродал за долги всё имущество, включая дом, и, спасаясь от кредиторов, уехал с семьей в Москву. Антон, которому предстояло ещё три года учебы, оставшись без средств к существованию, зарабатывал на жизнь частными уроками. После окончания гимназии в 1879 году он тоже отправился в Москву и поступил на медицинский факультет Московского университета. Начиналась новая жизнь.
На медицинском факультете Чехов учился у Н. Склифосовского, Г. Захарьина и других известных профессоров. Ещё будучи студентом, помогал врачам в Чикинской больнице, где и начал работать по окончании курса. По воспоминаниям П. Архангельского, «Антон Павлович производил работу не спеша…, все делал с вниманием и видимой любовью к делу, особенно с любовью к тому больному, который проходил через его руки». Брат Иван получил место учителя в подмосковном городе Воскресенске. Ему была выделена просторная квартира (!), куда на лето приезжала вся семья, жившая в стесненных условиях.
Дебют Чехова в печати с юмористическими рассказами состоялся, когда писатель учился на первом курсе. Его многочисленные юморески, фельетоны, сатирические зарисовки появлялись в московской и петербургской периодике под псевдонимами «Антоша Чехонте», «Человек без селезенки» и их вариантами. Эти публикации приносили существенный приработок к врачебной зарплате, однако крайне изнуряли автора. В то время он, по его собственным словам, писал по рассказу в день. Ширилась известность молодого, пока ещё скрывавшегося под псевдонимами беллетриста.
В 1884 году был опубликован второй сборник его коротких рассказов «Сказки Мельпомены» (первый сборник «Шалость» не пропустила цензура). Антон Павлович вошел в круг избранных литераторов, постоянно сотрудничал с популярными петербургскими еженедельниками «Осколки» и «Стрекоза», с суворинской газетой «Новое время», с «Русскими ведомостями». На последующие три года приходится расцвет Чехова как «беллетриста-миниатюриста», пользовавшегося большим успехом у читающей публики. Современники полагали, что он так и останется в этом жанре.
Антон Павлович в те ничем не омраченные для него годы был здоров и весел. Трудно вообразить, но в 1883 году он стал одним из учредителей Русского гимнастического общества. Щеголял своей способностью придумывать любые сюжеты. Говорил знакомому: «Видите чернильницу? Завтра будет рассказ о чернильнице». И точно — на другой день показывал готовый рассказ. А три года спустя Чехов получил письмо от литературного мэтра Дм. Григоровича с упреком за то, что он тратит свой талант на «мелочишки». «Голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите ваши впечатления для труда обдуманного…»
Молодой, набиравший силу писатель прислушался к дельному совету и с 1887 года все меньше сотрудничал с юмористическими журналами, с «Будильником» же вообще прекратил сотрудничество. Кладезь его творческого воображения и запас жизненных впечатлений не иссякли, однако чеховские рассказы становились все отточеннее, глубже, объёмнее.
Желание путешествовать также свидетельствует о происходивших в писателе переменах. В том же году он отправился на юг, к родным местам. Затем предпринял путешествие гоголевскими маршрутами, ездил в Крым, на Кавказ. Поездки оживляли воспоминания молодости, но, главное, давали материал для классической повести «Степь», первого чеховского произведения, появившегося в журнале «Северный вестник» и принесшего ему восторженное признание читателей и критики.
Относительно врачебной практики Чехова в Москве и в других местах имеются лишь отрывочные сведения в письмах самого писателя. Известно, что в 1887-88 годах у него в Москве был постоянный прием больных, о чём он извещал приятеля: «Принимаю я ежедневно от 12 до 3 часов. Для литераторов же мои двери открыты настежь день и ночь». Собираясь ехать в Харьковскую губернию, Антон Павлович писал в мае 1888 года В. Короленко: «Мечтаю о гнойниках, отёках, поносах…и прочей благодати. Летом обыкновенно полдня принимаю расслабленных, а моя сестра ассистирует мне, — это работа весёлая». Врачом Чехов не переставал быть никогда.
Осенью 1887-го в письмах Антона Павловича появляются упоминания о работе над романом «в 1500 строк». Работа продолжалась два года, пока тяготившийся таким большим размером писатель не отказался от своего замысла, поняв, что крупная форма — не для него. Кроме того, требовались, как он писал Суворину, «возмужалость» и «чувство личной свободы». «А это чувство, — прибавляет Антон Павлович, — стало разгораться во мне только недавно».
Несмотря на растущую после выхода «Степи» и «Скучной истории» славу, когда читающая публика с нетерпением ждала каждое его новое произведение; несмотря на обилие материала и блещущий талант, недовольство собой к концу 80-х годов вновь погнало писателя в дальние путешествия. Увы, они не принесли желанного удовлетворения.
Ему требовалась какая-то другая, осмысленная большая поездка. Вариантами были кругосветка, Средняя Азия и Персия, Сахалин. Решение поехать именно на каторжанский Сахалин окончательно и бесповоротно созрело у писателя летом 1889 года после обсуждения этого намерения с артисткой А. Каратыгиной, путешествовавшей по Сибири и Сахалину десятью годами ранее. Ко времени этой, в полном смысле слова, героической поездки туберкулез у Чехова вовсю давал себя знать. В 1884 году у него открылось кровотечение из правого легкого.
Между тем жизнь писателя, наконец, вошла в комфортное русло. Ему была присуждена «половинная» Пушкинская премия Академии наук за третий сборник рассказов «В сумерках». В забавно звучащем сегодня постановлении академической комиссии говорилось: «Рассказы г. Чехова, хотя и не вполне удовлетворяют требованиям высшей художественной критики, представляют однако же выдающееся явление в нашей беллетристической литературе».
Весной 1890 года Антон Павлович отправился в путь на Сахалин через Сибирь. Дорога заняла у него 82 дня, за которые он написал цикл очерков под общим названием «Из Сибири». На Сахалине Чехов провел несколько месяцев, собирая богатый материал для будущей книги. Администрацией острова ему было запрещено общаться с политзаключенными, однако он нарушил этот запрет. Кроме того, провел полную перепись населения Сахалина, заполнив несколько тысяч карточек. Следующие пять лет Чехов работал над своей потрясающей обличительной книгой «Остров Сахалин» и признавался, что путешествие туда оказало огромное влияние на все его дальнейшее творчество.
Двухэтажный деревянный флигель на Малой Дмитровке (бывшей улице Чехова), где писатель поселился по возвращении в Москву, стал также немым свидетелем рождения чеховских шедевров поздних лет: повестей «Попрыгунья», «Дуэль», «Палата 6». Пьесы он начал писать еще раньше, в 70-е, но самые знаменитые — «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры» тоже пришлись на этот едва ли не самый плодотворный период. Последняя, «Вишневый сад», была создана незадолго до смерти Чехова, в 1903 году.
Чеховская драматургия впервые увидела свет в журнальной периодике, а когда добралась до сцены, ее своеобразие многие восприняли как неумение автора справиться с задачей последовательного драматического движения. Рецензенты отмечали отсутствие «сценичности», «растянутость», «недостаток действия», «беспорядочность диалога», «разбросанность композиции» и слабость фабулы. Одним словом, новый сценический язык, подтекст (персонажи говорят одно, думают другое), поэтичная непосредственность, погруженность действия в бытовую среду ради правды действительности были поставлены драматургу в вину. Ошеломляющее новаторство его пьес не пришлось по душе даже высоко ценившему чеховскую прозу Льву Толстому, который, с присущей ему парадоксальностью, говорил Антону Павловичу: «На что Шекспир плохо пьесы писал, так ваши ещё хуже».
А ведь именно благодаря всем этим новшествам «странные» пьесы Чехова более ста лет не сходят с театральных подмостков мира. МХАТ Станиславского и Немировича-Данченко триумфально возродил чеховскую драматургию к новой жизни, раскрыл просвещённым зрителям её непреходящую эстетическую ценность, её завораживающее «подводное течение». Чеховская чайка перелетела на занавес Художественного театра, стала его символом. Самого драматурга основатели МХАТа и труппа почитали и обхаживали как своего главного и любимейшего (наряду с Горьким) автора, как живой талисман, залог неизменного успеха. Такое почитание, включая «целевое» внимание ведущих актрис, скорее утомляло, нежели радовало тяжело больного Антона Павловича, который с беспощадностью врача давно поставил себе неутешительный диагноз, даже составил завещание. И, несмотря на окружавших, искренне любивших его людей, чувствовал себя очень одиноким, как человек, приговоренный к смерти.
Душу и характер творчества зрелого Чехова мало кто понимал. И это также усугубляло чувство одиночества. Его называли в печати «певцом сумеречных настроений» (что особенно раздражало писателя), не придавали, вплоть до сегодняшнего дня, значения тому, что свои печально- щемящие пьесы он почему-то называл комедиями. А ведь в подобном жанровом определении — ключ к их прочтению и постановке! Чехов часто бывал глубоко уязвлен пошлостью жизни, которую так ярко описывал в своих произведениях, и с горечью шутил при виде шумного успеха поверхностного беллетриста Потапенко: «Меня будут читать ещё лет семь с половиной, а потом забудут».
В мезонине на Малой Дмитровке и в Мелиховской усадьбе Чехов не показывал вида, что болен, своим многочисленным гостям и домочадцам, добродушно спорил с собратьями по перу, устраивал, при участии сестры и Левитана, весёлые проделки, шутливые розыгрыши. И работал, работал, работал… Мелихово он купил в 1892 году и прожил там до 1899 года, написав за этот срок 42 вещи. А ещё ухаживал за садом, разводил экзотические овощи и фрукты, привезенные из дальних путешествий, бесплатно принимал в отдельном помещении больных крестьян со всей округи. Случалось, вырывался из «мелиховского сидения» в поездки по Европе. Возвращался освеженным новыми впечатлениями и снова брался за работу.
Шаляпин, Бунин, Горький, Григорович, прославленные художники, адвокаты, ученые, артисты — вот далеко не полный перечень тех, кто составлял круг общения Чехова. Он наставлял в трогательных письмах беспутного брата, давал ценные советы начинающим писателям, пачками присылавшим ему свои опусы, по долгу врача не отказывал в медицинской помощи больным. Вот только лекарства от своего одиночества и затаенной грусти найти не мог, хоть привычно искал его в женском тепле.
Уже под конец жизни Чехова посетила большая любовь. Но и она оказалась пронизана болью и безнадежностью. В конце 98-го года из-за обострившегося туберкулеза писатель продал мелиховскую усадьбу и купил небольшой участок земли в Ялте, где был построен уютный дом и разбит сад. Туда к нему весной 1900 года приехала во главе со Станиславским вся мхатовская труппа, чтобы поздравить его с премьерой «Чайки».
И там же он впервые представил мхатовцам гостившего у него Горького, который вскоре передаст театру свою пьесу «Мещане». А в соседней Гаспре Чехов познакомился с Львом Николаевичем Толстым, также приехавшим в Крым для поправки здоровья. Бунин вспоминал, что перед визитом к Толстому Антон Павлович выбегал в гостиную то в одних брюках, то в других, опасаясь показаться тому фатом, и, в ответ на подшучивания Бунина, совершенно искренне оправдывался: «Ведь это он написал, что Анна чувствовала, как у неё в темноте светятся глаза, Нет, я его просто боюсь». И сам смеялся.
В ялтинском доме Антон Павлович теперь проживал постоянно, лишь изредка наезжая в Москву по издательским и театральным делам. В один из таких приездов он удачно запродал книгоиздателю А. Марксу права на все свои написанные и ещё ненаписанные произведения. И чуть раньше близко познакомился на репетиции в МХАТе спектакля «Царь Федор Иоаннович» с 30-летней актрисой Ольгой Книппер, которая играла царицу Ирину.
Та его буквально покорила. Старый холостяк дрогнул. А Ольга Леонардовна с чисто немецкой целеустремленностью усилила натиск.
Чехова она уже успела заприметить на репетициях «Чайки» и сразу была им очарована. «Мы все были захвачены необыкновенно тонким обаянием его личности, его простоты», — писала она. Их роман развивался достаточно стремительно, хотя к тому имелись серьезные препятствия. Книппер ранее состояла в интимных отношениях с Немировичем, и Антон Павлович сильно ревновал её, несмотря на то, что ещё до брака Ольги Леонардовны с Чеховым на визиты к ней в дом режиссера было наложено табу. Они виделись теперь только в театре. А «храму» театра талантливая актриса служила беззаветно, и разлуку с любимым «Дусей» (так она нежно называла Чехова в письмах), который по болезни вынужден был зимовать в Ялте, переносила много легче, чем он.
Они обвенчались весной 1901 года в церкви на Плющихе. После наступления первых осенних холодов курьерский поезд вновь унес писателя в Ялту, а Книппер-Чехова отправилась с театром в очередные гастроли. «Жена моя остаётся в Москве одна, и я уезжаю одиноким, — писал Антон Павлович Бунину.— Она плачет. Я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия». «Тебе, верно, странно думать, что где-то далеко есть у тебя мифическая жена?» — вопрошала Ольга мужа. Оба будто пытались в письмах компенсировать частые расставания пылкими обещаниями грядущей совместной жизни, надеждами на супружеское счастье. Так, в постоянных полуразлуках и скрытых разочарованиях протекал их недолгий брак. «Вы – писатель, я — актриса. Попали мы с вами в переплёт. Сюжет для небольшого рассказа», — говорит в «Чайке» Нина Заречная Треплеву. Сюжет повторился в жизни автора пьесы.
В 1900 году на первых же выборах по Отделению русского языка и словесности Академии наук Чехов был единодушно избран в число почетных академиков. А уже в следующем году вместе с В. Короленко сложил с себя это звание в знак протеста против аннулирования Николаем II присуждения звания почетного академика Максиму Горькому. Событие наделало много шуму в обществе, писателю потоком шли сочувственные письма и телеграммы с выражением поддержки его гражданской позиции. Скромного по природе Антона Павловича, чуждого всякой помпезности, суета, возникшая вокруг его имени, очень тяготила, и он поспешил укрыться в Ялте.
К тому времени кровотечение из правого легкого резко усилилось. От молодой жены писатель старался это скрывать, как и раньше скрывал кровохарканье от родных и близких, привычно отшучиваясь, когда те волновались за его самочувствие. Одни исследователи полагают, что роковую роль в развитии болезни сыграло путешествие Чехова на Сахалин — стояла распутица, ехать пришлось тысячи километров на перекладных, в сырой одежде и насквозь промокших валенках. Другую причину обострения туберкулезного процесса находят в участившихся перед женитьбой поездках писателя из Ялты в Москву в самых неблагоприятных для здоровья больного погодных условиях.
Летом 1904 года Чехов почувствовал себя совсем плохо, и жена срочно увезла его на курорт в Германию. Из курортного Баденвейлера он писал матери и сестре: «Здоровье с каждым днем всё лучше и лучше». Между тем силы оставляли его с каждым днём. А он старался, как мог, развлекать Ольгу Леонардовну и успокаивал лечащего врача Э. Шверера, писавшего потом в немецкой газете: «Со стоическим, изумительным спокойствием ожидал он смерти. И всё просил меня не волноваться, не бегать к нему часто, был мил, деликатен и приветлив».
В ночь на 2 июля 1904 года Антон Павлович Чехов скончался на руках у жены в гостиничном номере, на двери которого давно уже красуется мемориальная доска, а перед входом в гостиницу установлен бронзовый памятник великому русскому писателю. (В Москве памятник А.П. Чехову установили по инициативе мэра лишь в 1998 году, по- близости от МХАТа, приурочив это событие к столетнему юбилею театра, носящего его имя.) …Около полуночи Антон Павлович, по свидетельству жены, «проснулся и первый раз в жизни сам попросил послать за доктором. Когда тот прибыл, велел подать шампанского. Потом сел и как-то значительно, громко сказал доктору по-немецки (он очень мало знал по-немецки): “Ich sterbe”. Затем повторил по-русски: “Я умираю”. Взял бокал, повернул ко мне лицо, улыбнулся своей удивительной улыбкой, сказал: ”Давно я не пил шампанского”… спокойно выпил все до дна, тихо лёг на левый бок и вскоре умолкнул навсегда».
Гроб с телом писателя доставили в Москву в вагоне с надписью: «устрицы». Кто-то воспринял это как насмешку над памятью Чехова, однако тогда лишь немногие вагоны были оборудованы холодильными установками. Тем не менее, Горький страшно возмущался: «Антон Павлович, которого коробило всё пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне “для перевозки свежих устриц” и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной». Горького возмущало также, что часть небольшой толпы, собравшейся на Николаевском вокзале, пошла по ошибке под оркестр за гробом привезенного из Маньчжурии генерала Келлера. Причем, когда ошибка выяснилась, «некоторые начали ухмыляться и хихикать». Впрочем, сами похороны искупили все эти несуразности. Брат Антона Павловича, Михаил, так вспоминал о них: «…Несметные толпы народа сопровождали гроб, на тех улицах, по которым его несли, было прекращено движение трамваев и экипажей, и вливающиеся в них другие улицы и переулки были перетянуты канатами. Московская молодежь, взявшись за руки, охраняла кортеж от многих тысяч сопровождавших, желавших поближе протиснуться к гробу». Отпевание проходило в Успенской церкви Новодевичьего монастыря. В её ограде на монастырском кладбище, по соседству с могилой отца, и был погребен Чехов. На утонувшей в цветах могиле поставили временный деревянный крест, с иконкой и фонариком для лампадки.
Четыре года спустя, в годовщину смерти писателя, открыли новый каменный памятник в стиле модерн по проекту художника Л. Браиловского. В 1933 году это кладбище было упразднено, и гроб с останками Чехова, по просьбе Ольги Книппер, перезахоронили на кладбище за южной стеной монастыря. Туда же перенесли надгробный памятник.
…После похорон друзья и близкие покойного долго не расходились. На поминках припоминали крылатые чеховские остроты и фразы, на которые он был так горазд: «Краткость — сестра таланта», «Если в первом акте на сцене висит ружье, в последнем оно должно выстрелить», «Этого не может быть, потому что не может быть никогда», «Если тебе изменила жена, радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству». Вспоминали неосуществленные чеховские мечты. Антон Павлович с Ольгой Леонардовной очень хотели ребенка, но у актрисы случился выкидыш.
Почти все свое наследство писатель завещал сестре Маше— ялтинский дом, доход от литературных произведений. Ольге Леонардовне отписал дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Вдова и брат писателя отказались от своей доли наследства в пользу Марии Павловны. Благодаря её усилиям в ялтинском доме Чехова существует один из лучших в стране литературно-мемориальных музеев, переживший нетронутым гитлеровскую оккупацию. Последними фразами чеховского завещания, обращенными к любимой сестре, были: «Помогай бедным. Береги мать. Живите дружно».
Источник: журнал “Смена” №1 2018г.
